Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 37)
– Что с тобой произошло? – Йозеф шел рядом, осматривал дома, но чаще поглядывал на Эриха. – Больше не говоришь о книгах и даже в свободное время перестал читать.
– Книги для мирной жизни. Здесь все иначе.
– Не говори так, словно я не понимаю, каково здесь. Раньше ты говорил, что нужно держаться за разум, иначе ничего больше не останется. А теперь становишься таким же, как и они. – Йозеф махнул головой в сторону, где были остальные солдаты, и все еще велось сражение.
– Может, это и не так плохо? Не питать больше иллюзий и отключиться на время, пока все не закончится. Зепп, иногда так проще пережить этот кошмар. Иногда нужно поумерить чувства, чтобы не сойти с ума.
– Если не питать иллюзий, то больше ничего и не останется. Разве мы не сходим с ума, когда в нас не остается человечности? Разве стать пустым подобием человека лучше, чем до последнего цепляться за остатки своей человечности и личности?
Эрих остановился и посмотрел на Йозефа. Казалось, в нем еще осталось что-то от прежнего Эриха, и этот замечательный и умный человек еще не совсем потерялся в кошмарах. Йозеф чувствовал, что нужно говорить и дальше, нужно дожать, чтобы откопать Эриха обратно себе, а не отпускать все на самотек, чтобы однажды не увидеть его одним из тысячи солдат с пустыми лицами и гнилым сердцем. Он готов был вцепиться в плечи Эриха, вытрясти из него весь этот бред и вернуть себе человека, который верил в него и верил в лучшее будущее, которое начнется следом за прекращением огня. Эрих долго смотрел на Йозефа, обдумывал очередную умную мысль, которая разом заткнет его и отвадит любое желание пытаться достучаться. Он смотрел снисходительно, даже по-отечески, а потом вздохнул, переводя взгляд за спину Йозефа.
– Ты прав. – Эрих положил руки на плечи Йозефа. – Здесь каждому нужно сделать выбор, что умрет раньше: физическое тело или душа, которая еще может чувствовать. Надеюсь, я успел принять правильное решение.
Он грубо толкнул Йозефа в сторону калитки, а потом раздалась череда выстрелов. Йозеф инстинктивно вжался в землю и закрыл лицо руками от осколков и пыли, поднявшейся из-за стрельбы. Все происходило слишком быстро, и он даже не успел сообразить, чтобы и самому схватиться за винтовку. Йозеф снова почувствовал себя ребенком, который прячется под столом в грозу, словно это могло бы решить все его проблемы. Даже когда все стихло, а до Йозефа дошло осознание случившегося, он боялся встать с земли. Было слишком много стрельбы. Было слишком тихо. На ноги он поднялся только через минуту, но тут же чуть не упал обратно из-за полученного ушиба. Губы треснули, и рот залило кровью. Йозеф медленно хромал туда, где раньше стояли они вдвоем с Эрихом, надеясь, что все обошлось. Ему только и оставалось думать о том, что это все обошлось. Всегда ведь обходилось и удивительным образом получалось выжить им обоим. Каждый раз Эрих буквально вытягивал Йозефа из смертельной пучины и выводил их двоих к свежему воздуху. Йозеф оперся на каменную стену и посмотрел наверх, откуда стреляли. Там, в разбитом оконном проеме, свесилось тело французского солдата со штыком наперевес. А на земле напротив окна лежал Эрих, точнее сидел, оперевшись на каменную стену. Йозеф посмотрел на его грязное, молодое и красивое лицо, на губы, залитые кровью.
Йозеф подошел к нему, хотел помочь подняться и отвести его в безопасное место, чтобы там Эриху помогли, словно это было еще возможно. Он так сильно хотел игнорировать осознание происходящего, что верил, будто Эрих просто устал и сидит, изрешеченный десятками пуль. Йозеф опустился перед ним на колени и взял Эриха за руку, которая была еще совсем теплой, будто внутри этого тела еще что-то осталось. Его лицо было таким же безмятежным и спокойным, словно война не успела запятнать его своими длинными и колючими пальцами. Йозеф заглянул в пустые глаза, а потом уперся лбом в грудь Эриха, питая слабую надежду еще услышать бьющееся сердце. Но было тихо. Было пусто. Йозеф сидел рядом с Эрихом, не в силах двинуться, заплакать, закричать и хоть что-то сказать. Сейчас бы Эриху поднять свою тяжелую руку и положить ее на плечи Йозефу, чтобы у того появилась хоть какой-то толчок покинуть переулок, в котором запросто могут расстрелять еще и Йозефа. Но рука Эриха больше никогда не поднимется, а Йозеф, похоже, так и не сможет уйти оттуда, позабыв об обещании жить.
Йозеф не помнил, как покинул переулок, но явно помнил, как до последнего держал Эриха за руку, пока та не выскользнула. Оттащили оттуда Йозефа обратно в лагерь, а Эрих так и остался в переулке между двух домов, где его и оставил Йозеф. Солдаты долго не покидали мест, в которых их настигла смерть. Йозеф не помнил, чем закончилось то сражение, и как он оказался со своими солдатами. Он мог помнить только пустые глаза Эриха, которые так неуместно смотрелись на безмятежном и молодом лице.
Потеря Эриха ощущалась так, словно Йозеф лишился одной из частей тела. Каждую секунду он чувствовал недостаток Эриха и его отсутствие, которое раньше казалось невозможным. Казалось, Йозеф даже слышал его тихий и вкрадчивый голос, который становился фантомной болью. В день, когда погиб Эрих, он забрал с собой еще и Йозефа. Он злился, что ни один другой солдат не проживал тот же траур, что и Йозеф. Эриха перечислили с сотней других фамилий павших солдат, и просто почтили минутой молчания. Йозеф не мог этого выносить, потому что Эрих никогда не был одним из них. Он всегда был больше и лучше их всех, потому что до последнего старался остаться человеком. Сначала Йозеф хотел, чтобы остальные скорбели по Эриху так, как он этого заслуживает, хотя бы больше, чем одну минуту. А потом забрал из вещей Эриха тот несчастный томик Шопенгауэра, благодаря которому они подружились. Только этот томик и скорбь достались Йозефу в память об Эрихе, только эти вещи сохраняли особенность их отношений в этих отвратительных условиях. Остальные не поймут, почему Йозеф прижимает к себе эту старую книжку и перечитывает некоторые страницы. Это стало ритуалом почтения, молитвой и исполнением глупого обещания жить дальше. Сейчас это обещание казалось Йозефу абсурдным. Как он мог жить дальше, когда здесь погиб даже Эрих? Он ведь до этого выживал лишь благодаря Эриху. А сейчас от него осталась лишь старая книжка. После гибели Эриха Йозеф чувствовал, что язвы внутри начали сильнее кровоточить и разрастаться по органам и мышцам, они забивались все новыми опарышами и гноились. После гибели Эриха Йозеф чувствовал себя на шаг ближе к пустоте и потере. И больше не было вокруг тех, кто мог убедить его в обратном. Больше не было Эриха, который внушал веру в будущее. Он был прав, когда сказал, что люди делают выбор, какая их часть умрет первой. А Йозеф вообще не хотел умирать. Он хотел домой.
Теперь, без Эриха, это желание оказаться дома казалось таким сильным, что ему невозможно было противиться. Йозеф был убежден, что если не исполнит его, то завтра же погибнет самой нелепой смертью, так и не выполнив ни одно из данных обещаний. Война не стоила всего этого. Она была зла и беспощадна, чтобы жертвовать чем-то ради нее. Репутация верного солдата не стоила того, чтобы потерять друга и больше никогда не увидеться с семьей, а бездумно исполнять чужие приказы. Йозефу не нужна была эта война. Он никогда не был человеком, который создан служить родине. Он хотел жить. Он ужасно хотел домой. И тогда Йозеф написал Фриде:
«
24. Марта и гостинцы
Марта снова встретила ее в тот день, когда подрабатывала в саду пожилой дамы. Она заметила Катарину, возвращаясь домой, и тогда ее снова с головы до ног окатило ледяной волной ужаса. Сначала она была уверена, что Катарина издевается над ней, преследует и своим присутствием хочет свести Марту с ума. Она специально появлялась перед Мартой, чтобы у той даже не было шанса забыть о существовании Катарины. Она ведь могла уехать домой и забыть обо всем, что было несколько лет назад, в отличие от Марты. Катарина не была привязана сделкой к этому месту, но все равно выбирала верность. От этой несправедливости хотелось выдернуть ей волосы и выцарапать глаза, чтобы Катарина наконец-то начала ценить свою свободу, которую у Марты отняли уже слишком давно.
Сейчас она стояла с какими-то людьми у ограды и мило беседовала. Манер Катарине было не занимать. Она умела вести светские беседы, умела быть обаятельной и прятать за этой маской свою гнилую сущность, о которой Марта знала слишком хорошо. И теперь, когда Марта смотрела издалека на Катарину, как она поправляла свои волосы и улыбалась, притворяясь самым очаровательным созданием на свете, Марта знала, откуда она понабралась этой манерности и лицемерия, и от этого осознания злилась на Катарину только сильнее. Марта подбежала к ней, не дожидаясь, когда же сама Катарина решит снова угрожать ей одним своим видом и сладкими словами.