Кира Алиева – Третий шанс (страница 1)

Кира Алиева

Третий шанс

Третий шанс

Глава 1

Мы идем с Варей из детского сада по нашему обычному маршруту под серым, низко нависшим осенним небом. День выдался промозглым и хмурым – холодный ветер срывает с деревьев последние желтые листья, кружит их в воздухе вихрями и швыряет под ноги, пропитывая все вокруг запахом сырости и гниющей листвы. Мелкий дождь моросит не переставая, заставляя капли стекать по моим волосам и воротнику пальто, а асфальт блестит скользкой, маслянистой пленкой. Варя, закутанная в яркий комбинезон и шарфик, что-то увлеченно рассказывает, размахивая пухлыми ладошками с зажатой в них пластилиновой поделкой – фигуркой смешного ежика. Я невольно улыбаюсь, гляжу на нее, стараясь отогнать внезапный озноб, который пробирает не только от сырости, но и от какой-то смутной тревоги, поселившейся в груди еще с утра.

Мы проходим мимо «У фонтана» – того самого уютного кафе с теплым светом в панорамных окнах, которое стало для нашей семьи почти сакральным местом. Мы часто заглядывали сюда втроем, чтобы отпраздновать наши маленькие триумфы: успех моего первого мастер-класса в «Школе искусств», ту грамоту от районной администрации за вклад в развитие района или просто удачный день, когда поток клиентов не иссякал. Кафе манит ароматом свежей выпечки и кофе, обещая уюта и тепла в любую непогоду.

Я случайно бросаю взгляд в панорамное окно и замираю, как вкопанная. За нашим любимым столиком в глубине зала, у окна с видом на фонтан, сидит Валентин. Мое сердце замирает – пару секунд я глупо надеюсь, что это деловая встреча с очередным поставщиком, как он часто оправдывается своими поздними отлучками. Но реальность ударяет под дых, острее любого ножа. Рядом с ним сидит молодая женщина с роскошными длинными волосами цвета спелой пшеницы, уложенными в идеальные волны. Она одета в облегающее платье цвета слоновой кости, которое подчеркивает стройную фигуру, и на шее у нее поблескивает тонкая золотая цепочка – такая же, которую я видела в витрине ювелирного на прошлой неделе.

Сердце снова пропускает удар, когда я перевожу взгляд на Валентина. Он смотрит на нее с тем особенным, бесконечно нежным восхищением, которое я всегда считала своей исключительной привилегией – тем взглядом, от которого тают мои колени, а вселенная сужается до нас двоих. Весь промозглый вечер вокруг перестает существовать: ни дождь, ни ветер, ни щебет Вари – только эта сцена, выжженная в моем сознании. Я наблюдаю, парализованная ужасом и неверием, как его пальцы медленно и ласково поглаживают ее руку, скользя по запястью. Женщина улыбается – игриво, наклоняясь ближе, и ее губы шевелятся в тихом шепоте, который я, конечно, не могу услышать, но чувствую каждой клеткой.

А затем происходит то, что окончательно выбивает почву из-под ног, превращая мою душу в руины. Валентин привычным жестом – тем самым, который я вижу, когда он достает кошелек для семейных трат – запускает руку во внутренний карман своего пиджака и достает оттуда толстую пачку пятитысячных купюр, перевязанную резинкой. Он кладет деньги перед ней так спокойно и обыденно, словно просто оплачивает счет за ужин, а не предает все, что между нами было свято. Она, не тая восторга, убирает эти проклятые купюры в свою сияющую стразами сумочку с улыбкой сытой, довольной кошки – жест такой естественный, такой отточенный практикой, что мороз пробегает по моей спине.

В этот момент мир вокруг меня окончательно рушится. В ушах звенит невыносимый звон, заглушающий нарядный шум кофейни, плеск фонтана и даже голос Вари. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в крошечную ручку дочки – такую теплую, такую доверчивую. Она увлеченно щебечет о своем ежике, размахивая поделкой, не замечая, что ее мать только что превратилась в соляной столп, окаменевший от предательства. Внутри меня взвивается стихийное, первобытное желание: ворваться туда, опрокинуть этот чертов столик с фарфоровыми чашками, сорвать маски и закричать так, чтобы задрожат стекла и разбежались посетители. Мне хочется видеть его страх, его растерянность, его ложь, разлетающуюся в клочья.

Но я смотрю вниз. Огромные, доверчивые глаза Вари, в которых отражается бесконечное солнце ее детской радости, останавливают меня, как якорь. Я не могу разрушить ее космос здесь, среди запаха ванили и фальшивого уюта. Сглатывая подступивший ком, я разворачиваюсь резко, словно от удара. Мои ноги становятся ватными, чужими, будто я заново учусь ходить по этой земле, которая теперь кажется мне враждебной и холодной, как эта осень. Мы идем мимо глянцевых домов нашего престижного района, мимо витрин, где совсем недавно мы с таким азартом выбирали мебель для студии, мимо припаркованных машин, сверкающих хромом под тусклым светом фонарей. Каждый шаг отдается резкой, жгучей болью под ребрами, а ветер хлещет по лицу, смешиваясь со слезами, которые я не позволяю себе пролить.

Как быть? Этот вопрос пульсирует в висках, разрывая меня изнутри, словно раскаленные клещи. Я стою посреди нашей идеальной, выверенной до мелочей «успешной жизни» – с ее дизайнерским ремонтом, семейными фото на стенах и планами на будущее – и понимаю, что фундамент, на котором я строю свой храм, оказался гнилым месивом лжи. Но самым страшным стала не сама измена, хотя она жжет, как кислота. А эти пятитысячные купюры. Овеществленное предательство. Неужели это деньги «Студии»? Нашего общего детища, в которое я вкладываю не просто силы – я вливаю в него свою душу, веру, бессонные ночи и любовь. Деньги, которые мы по крупицам собираем для нашего будущего, для независимости, для Вари, для ее образования и сказок на ночь… Он отдает их этой женщине так легко, словно это просто сдача после кофе.

А ведь всего утром, под тем же серым небом, все было иначе. Я стою у машины на подъездной дорожке, еще сонная, провожая его на работу. Он выглядит таким родным – небритый, в любимой рубашке, которую я гладила вчера вечером. "Удачного дня, любимый" – шепчу я, он притягивает меня к себе, не отрывая взгляда. Наши губы встречаются в страстном, жадном поцелуе – таком, от которого кружится голова, а тело вспыхивает знакомым огнем. Его руки скользят по моей талии, прижимая ближе, и он шепчет: "Пока, солнышко". Я таю, как всегда, веря каждому слову, каждой ласке. Я и подумать не могу, что у него есть любовница – эта паразитка с идеальными волосами, что всего через несколько часов он будет смотреть на нее тем же взглядом, ласкать ее руку и отсчитывать наши общие деньги, словно конфеты из рожка. Как я могла быть такой слепой?

Я останавливаюсь на пороге нашего дома – нашего общего проекта, нашей крепости с белыми стенами, панорамными окнами и ароматом лаванды от диффузора. Ключ в руке дрожит, холодный и тяжелый, как свинец. Дождь усиливается, барабаня по навесу, а Варенька тянет меня за руку: "Мамочка, пошли домой, я устала!" В этот миг я понимаю, что стою на краю бездны. Переступить порог и надеть маску равнодушной тишины, готовя ужин и улыбаясь, как ни в чем не бывало? Сделать вид, что я ослепла, глуха и счастлива? Или встретить его у дверей с вопросом, который, я знаю наверняка, превратит всю нашу сказку в пепел – "Кто она, Валентин? И почему наши деньги теперь в ее сумочке?"

Глава 2

Я вхожу в квартиру, стряхивая с волос капли дождя, Варя тут же срывается с места, бросив рюкзачок у двери.

– Мам, можно мультики? Пожалуйста!

Я киваю, улыбаясь сквозь ком в горле:

– Конечно, солнышко. Садись на диван, я сейчас принесу тебе чай с печеньками.

Она плюхается на подушки, включает свой любимый канал с яркими зверушками, и ее личико тут же освещается счастьем – окружение мультиков надежнее всего на свете.

Я чмокаю ее в макушку и тихо ухожу в ванную, запираясь на защелку.

Включаю кран на полную, чтобы шум воды заглушал мои всхлипы, сажусь на край ванны и даю волю слезам. Вода льется холодной струей, смешиваясь с солеными дорожками на щеках, а в голове вихрем проносятся воспоминания – те самые, светлые, как летний рассвет.

Мы знакомимся на лекции по теории живописи в университете. Нам по девятнадцать, мы такие молодые, красивые, наивные – полные грез о большом искусстве и большой любви. Преподаватель решает соединить нашу группу с другой для совместного проекта, и вот я вижу его: светловолосого голубоглазого мальчишку в потертой джинсовке, с улыбкой, от которой сердце замирает. Валентин сидит на подоконнике, жуя яблоко, и шутит с одногруппниками так заразительно, что вся аудитория хохочет. "Эй, художница, – подмигивает он мне, – давай нарисуем революцию красок?" Я краснею, но отвечаю: "Только если ты будешь моей музой".

Наш юношеский роман разгорается, как лесной костер. Он ухаживает за мной просто, трогательно – без ресторанов, но с такой заботой, что я не сомневаюсь во взаимности. Приносит полевые цветы, сорванные по дороге: ромашки, васильки, колокольчики, перевязанные бечевкой. Я смеюсь, когда он, смущаясь, пытается спеть мне старую песню под гитару, фальшивя, но с такой страстью.

У него всегда прекрасное чувство юмора: он пародирует препода, сочиняет глупые стишки про мои кудри и умеет рассмешить меня даже в хмурый день. Его харизма цепляет меня крепче любого каната – этот парень из простой многодетной семьи, с руками, огрубевшими от работы, живой, настоящий, полный огня.