Кир Мален – Застывший свет (страница 4)

- Именно. Снимала ещё накануне, убрала кассету, думала продолжить. А утром - уже не вышло.

Корнилов отложил осколок. Провёл пальцем по краю рамки - металлические уголки, гладкие, не деформированные. Огонь дошёл до стола, но не сразу. Пластинки лопнули от жара, рамка устояла.

- Значит, стол горел не первым, - сказал он.

- Нет. - Кадр прислонился к стене, скрестил руки. - Стол горел вторым. Пламя пришло снизу, со стороны входа, и поднялось. Пластинки занялись в тепловой зоне - до того, как огонь дошёл до столешницы.

- А тело у восточной стены.

- У восточной стены. И если лампа там опрокинулась - значит, дым пошёл от входа к восточной стене, отрезал её. Она не успела добраться до двери.

- Или не пыталась, - тихо сказал Корнилов.

Кадр посмотрел на него.

- Это ты к чему?

- Пока ни к чему. - Корнилов поднял пакет с пластинками. - Ещё что-нибудь с оплавленного осколка?

- Нет. Всё, что можно было, я уже взял. - Кадр помолчал. - Лёш. Я понимаю, что ты думаешь. Но пока у тебя - размытые силуэты, дата и открытый бидон. Это не улика. Это - направление.

- Этого достаточно.

- Нет. - Кадр поднял палец. - Этого достаточно, чтобы не спать. Недостаточно, чтобы идти к Серпееву.

Корнилов надел пальто. Кадр снял с полки небольшую коробку, протянул.

- Возьми. Там оттиск с первого негатива - портрет, что я снял ещё ночью. Елизавета, семейный снимок с деловых бумаг. Нашёл в бумагах, которые Агафья отдала - помнишь, говорила, что убирала флигель до пожара?

- Агафья не говорила, что убирала флигель.

Кадр прищурился.

- Вот как. А мне сказала - когда я попросил её принести воды и она разговорилась. Между прочим, добровольно. - Он пожал плечами. - Ключница убирала флигель утром семнадцатого. В тот день, когда принесла керосин. По её словам, пластинки тогда уже лежали на столе. Но аппарат стоял на другом месте - у окна, а не у стола.

Корнилов остановился.

- У окна?

- У окна. Накануне пожара кто-то переставил аппарат к столу.

- Сама Елизавета.

- Может, сама. Может, нет.

Корнилов взял коробку. Кадр протянул её, глядя выжидающе.

- Снимок посмотри при хорошем свете. - Кадр кивнул на коробку. - Там Елизавета на фоне рабочего стола. Молодая совсем. Но вот что интересное: за её плечом на полке стоят два аппарата. Один - тот самый, что нашли на столе после пожара. А второй - я его во флигеле не видел. Ни до, ни после.

Корнилов открыл коробку. Оттиск был контрастный, чёткий: Елизавета сидела вполоборота, смотрела не в объектив, а куда-то в сторону. Лицо серьёзное. За её плечом - полка с книгами, реторта, два аппарата. Один - знакомый по обломкам на пепелище. Второй - другой конструкции, меньше, с более коротким мехом.

- Дорогой? - спросил он.

- Очень. Немецкий. Таких в Москве - раз-два и обчёлся.

Корнилов закрыл коробку.

Второй аппарат. В пепелище его нет. Унести из горящего флигеля что-то мог только тот, кто был там в момент пожара или сразу после. До того, как пожарные позволили войти.

- Завтра утром мне нужен список всех, кто входил во флигель между пожаром и утренним осмотром полиции, - сказал Корнилов. - Твои снимки пепелища охватывают весь пол?

- Весь. Я старался.

- Покажи, где стоял второй аппарат. По снимку.

Кадр достал из папки несколько отпечатков. Они склонились над ними. Полка - у северной стены. Остатки полки - обугленные доски, металлические скобы. Но на полу под ней, где должны были лежать обломки, - только зола. Скобы одни.

- Его сняли, - сказал Корнилов.

- Или Елизавета унесла сама.

- Куда унесла?

Кадр пожал плечами.

- Вот это и есть вопрос, - сказал он негромко.

Корнилов взял оттиск и коробку. Попрощался кивком. Вышел на Мясницкую. Мороз за вечер окреп. Вдали бубенцы конки - редкие, уже затихающие. От перекрёстка несло навозом и дымом сырых дров. Корнилов пошёл пешком, правая рука в кармане нащупывала углы коробки.

Человек в шинели. Аппарат, которого нет. Агафья, убиравшая флигель утром семнадцатого. Три недели назад Елизавета приходила в фотографический отдел одна - и кто-то ждал снаружи.

Тот, кто взял аппарат, знал, что именно на нём было снято. Знал Елизавету не понаслышке.

Корнилов шёл. Коробка в кармане. Углы коробки острые.

Глава 4. Тайные негативы

Глава 4. Тайные негативы

Кадр разложил снимки прямо на полу.

Не на столе, не на полке - на полу, выстроив их в три ряда по шесть штук. Встал над ними на одной ноге, опираясь на костыль, и долго молча смотрел сверху вниз.

- Восемнадцать штук, - сказал он, когда Корнилов вошёл. - Из тридцати двух. Остальные - в золе. Я полночи убил на эти восемнадцать.

- Тебе заплатят.

- Мне неинтересны деньги. - Кадр покосился. - Мне интересно, что она снимала.

Корнилов снял пальто. Повесил на крюк у двери, где уже висел кадровский тулуп - тяжёлый, дублёный, с запахом лошади. Печь гудела с ночи, железная дверца постукивала от тяги. Корнилов переступил порог и тут же закашлялся - сероводородом ударило сильнее обычного. Присел на корточки над снимками.

Первый ряд - портреты. Мужчины и женщины, явно не семейные: позы свободные, без той скованности, с которой москвичи садятся перед объективом в ателье. Женщина в меховой накидке - накидка сдвинута с плеча, рука лежит на колене свободно, уголки рта опущены. Усталость. Художник - кисть зажата в пальцах, так и не выпустил, пока его снимали, - снят у окна, на фоне холста. Ещё один - пожилой, в потёртом сюртуке, трубка в зубах, уголки губ чуть подняты.

- Богема, - сказал Кадр. - Художники, литераторы. Снимала, судя по всему, у них дома - видишь, за спиной у каждого своя обстановка. Не студия.

- Значит, они её знали.

- Или впустили незнакомую барышню с аппаратом. - Кадр пожал плечами. - Богема впускает всех.

Второй ряд был другим. Те же типы - мужчины, женщины, - но снятые иначе. Не у окна и не в кресле. В полутьме, при свече или лампе - тени резкие, лица выхвачены из темноты. Несколько снимков - явно на улице, ночью, с длинной выдержкой: фигуры слегка смазаны, фонарный столб позади чёткий, человек перед ним - будто призрак.

- Это она снимала тайно? - спросил Корнилов.

- Некоторые - точно. Вот смотри. - Кадр ткнул костылём в один из снимков, не касаясь. - Человек смотрит не в объектив. Не знал, что его снимают. А вот этот - смотрит прямо, но его застали врасплох. И выдержка короткая - видишь, резкость хорошая, хотя свет слабый. Она использовала магний.

- В помещении?

- В помещении. Вспышка, дым, грохот - и готово. Либо они привыкли, либо не успели понять, что случилось.

Корнилов поднял один снимок. Мужчина лет пятидесяти за столом, заваленным бумагами. Лицо умное, жёсткое. На столе - бутылка, стакан. Мужчина смотрел правее объектива - знал, где стоит Елизавета, и намеренно не смотрел туда.

- Кто это?

- Без понятия. - Кадр присел рядом, опираясь на костыль. - Но бумаги на столе - видишь? Там что-то написано. Я под лупой смотрел - не разобрать. Но бумаги официальные. Гербовые, кажется.

Корнилов отложил снимок. Взял следующий. Снова незнакомое лицо. И ещё одно. Елизавета знала, где встать, чтобы не попасть в отражение, - это видно по углу каждого снимка. Навык.

- Третий ряд, - сказал Кадр. Голос у него стал другим.