Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 24)

Как это ни назови – приглушенной мелодией или ма, – крайне важно ощутить наличие того, что прямо не объясняется, что нельзя ухватить, обещания и предложения на обочинах моей истории. Если для истории необходима такая лакуна, особенно если это брешь между самим собой и кем-то другим, может статься, заполнив ее гипотезой, беседой, домыслами и даже декоративными элементами, мы что-то потеряем. Но что? Что теряется, когда ради плавного рассказа мы заглаживаем брешь?

Зачастую ма приравнивают к «негативному пространству». Я также видела прекрасное описание у Джеррольда Макграта: «свободная зона, где могут сосуществовать разнородные вещи». В той же мере это относится к дистанции между двумя борцами. В карате способность правильно оценить безопасное или нужное расстояние (ай) между собой и соперником, исходя из возможности достать друг друга, называется «пониманием ма-ай».

Как-то в уик-энд я сидела с ма, совсем не задавая вопросов. Я не пыталась дергать мамины воспоминания за тонкие ниточки и копаться в ее жизни. Мы вместе посмотрели несколько мультфильмов Миядзаки. Ей больше всего нравился «Мой сосед Тоторо». Может быть, за то, как Миядзаки останавливался, чтобы полюбоваться красивым видом, или как он превращал деревья, небо, насекомых, воду в персонажей. Может быть, за то, как он показывал призраков, вольготно чувствующих себя в обыденной жизни. А может, вообще за все цветы.

На следующее утро нас бесцеремонно разбудил мусоровоз. Комнату с растениями, где жила мама и где она сейчас поливала цветы в горшках на подоконнике, заливал солнечный свет. Живые изгороди в саду пели голосами скворцов песню перемирия, и я на мгновение представила себе птичью пару, которая всю жизнь бранится, чтобы крепче любить.

Позже, когда мы с мамой сидели рядышком на скользком сером диване и ждали ежедневного сеанса облучения, она сама обозначила тему дня: «Места, которые я посетила». Она часто смеялась.

Я сидела рядом с мамой, и пропасть между нами то казалась совсем безобидной, то наполнялась болью. Я пробовала вызвать ощущения, сходные с ощущениями у человека на зеленом лугу, но плохо понимала, как всё согласовать, если я должна постараться подавить собственные чувства и прогнать из головы свои мысли. Я не могла отделаться от той картины, когда трава растет выше и выше, до тех пока мы не исчезаем в густых высоких зарослях.

Но возможно, на этих лугах, внутри наших жизней и организмов, мы не разошлись, а встретились. Возможно, именно здесь, под порывами ветра, мы дали шанс соприкоснуться тому, что есть в нас неизвестного. Через четыре недели после начала маминой лучевой терапии выпали два выходных по случаю Дня труда, поэтому мы уехали из города на север, к холмам и речным долинам, к высокотравным прериям и дубовым лесостепям. Мы стояли на морене, в зоне исторических колебаний. Вокруг лежали гигантские валуны и обломки горных пород, оставшиеся после того, как отступили пласты древних ледников. Дубы, кости и реки. Эти места смял ледник. Мы находились на договорной территории народов миссиссоги и чиппева. В воздухе стоял стрекот сверчков. Свист и пиликанье крылышек.

Мы шли по удобной дорожке, по тропе, вьющейся среди цветущих рудбекий на прямых стеблях, эхинацей и астр. Конца и края не было этому саду. Всюду виднелись набухшие головки ваточника, готовые лопнуть и выбросить семена-пушинки. Свежий ветер раскачивал подсолнечники и лилово-голубые цветки вьющейся вики посевной. Мама опиралась на трость, а я медленно шла за ней, след в след, даже там, где она сбивалась с тропы, даже там, где, на мой взгляд, уж точно нашлась бы более разумная траектория с меньшими препятствиями. На ямках и неровностях ее рука тянулась к моей, но со свойственной ей непреклонностью она выбирала интересные для себя направления, а не те маршруты, которые рекомендовали всякие карты.

Сейчас выбранную мамой тропу обрамлял цикорий. На угловатых стеблях распустились голубые цветки. Вдалеке видна была заброшенная ферма, на которую наступал большой луг. Много счастливых минут мы шли молча, между нами яркими блестками сверкало пространство ма, заселенное райскими птицами. Рано или поздно мы к чему-то придем, думала я, главное – пройти полный цикл.

Когда мы шли обратно к машине, голова моя гудела от целого триллиона мыслей. Я понимала, что это патологическое состояние. Я не позволю пропасти затянуть меня, буду выкапывать в саду ямки и выемки, пока не излечусь. Буду копать, чтобы докопаться до моей матери. Подобно тому как пересаживают волосяные фолликулы, я буду часами вытаскивать корешки и сажать в почву крошечные жизни, чтобы забыться за простым и нелегким трудом. Но не забуду. Многие растения так и останутся мелкими и тонкими, а потом исчезнут под вредоносным черным орехом.

Когда вы посадите что-нибудь не там, где нужно, сад прямо скажет об этом. Посмеется над вашими отчаянными попытками навести порядок. Повернет вспять любые самые искренние идеалистические побуждения. Но для меня это был способ пойти в обход узкой чернильно-бумажной дорожки. Если вас того и гляди снесет потоком, якорем вам послужат испачканные в черной земле руки, даже если вы ни с чем другим не справляетесь так плохо. Эта работа помогает сохранить прочную связь с землей. Если достаточно долго лить в яму воду, повествование утонет.

сентябрь 2019

7. хакуро

(белые росы)

растения свидетельствуют

В художественном колледже меня научили одному нехитрому приему. Если вырезать в картине центральную фигуру, общий фон сразу станет более заметным. Всё, что окружает образовавшийся пробел, приобретет новый смысл. Такими купюрами славился Джон Балдессари, который упрощал фигуры до силуэтов и лишенных эмоциональности контуров, а подсказки предлагал искать в контексте. Если вам доводилось вырезать на групповой фотографии бывшего любовника, вы поймете, что фокус такой техники в том, что удаление одного человека лишь усиливает его влияние и эффект присутствия. Вырезанную дыру игнорировать очень трудно. Она будоражит воображение. Окружающая пустоту картина радикально меняется – она свидетельствует об удалении.

В 1966 или 1967 году у моей мамы завязался долгий роман с женатым мужчиной старше нее. Она связалась с ним, потому что так вышло или потому что влюбилась. Это был несчастный случай, сознательное решение, капитуляция или взаимная страсть. Он стал любовью всей ее жизни, или погубил ее счастье, или это было мимолетное увлечение. Он полностью исчез из маминой жизни. И роман дал свои плоды во всех смыслах.

Если вы снимаете документальное кино, то, обратившись к фотографиям и архивным фактам, можете попытаться восстановить картины былого. Возможно, удастся прояснить контекст по материалам из фильмотеки. Возможно, интервью со свидетелями и уверенный закадровый комментарий перенесут нечеткие смыслы в поле, доступное для понимания. Постепенно из хаотичной неразберихи может выйти на свет недостающая фигура.

Но как вам действовать, если фото- и киносъемка не велась или эти материалы уничтожены? Как перепрыгнуть через пропасть и не упасть в нее?

Для потомков вырезанных персонажей лишенная образности пустота – это пространство для воображения и импровизаций. Чтобы его визуализировать, нужно что-то сочинить.

Я принимаюсь по-всякому комбинировать имеющиеся у меня фотографии, но образ белого мужчины с женщиной азиатской внешности из запасников массовой культуры 1960-х смотрится пошловато и уж слишком банально, чтобы его использовать. Поэтому я беру два отдельных фото и помещаю их рядом. Мой биологический отец. Моя мать. Выглядит странно.

Я рисую их как белые пятна, ослепляющий свет, размытый и приглушенный.

Я выискиваю на маминых снимках тени невидимых людей, анализирую их расположение, объект ее улыбки. Вслед за Балдессари я стараюсь представить себе потоки, омывающие, соединяющие и пересекающие вырезанные фигуры. Воздух и атмосферу. Их наполняет контент. Истина – в фоне.

Однажды мама рассказывает мне про восьмилетний баньян, который она видела, когда была с А. в Танжере. Недостающая фотография. «Я и дерево. Мы оба в белых юбках», – говорит она. Я спрашиваю, что это означает, и она отвечает, что ствол побелили, чтобы защитить дерево от болезней и солнечных ожогов. И описывает дерево с распростертыми во все стороны воздушными корнями.

Когда она вспоминает, как они с А. гуляли по тенистым заморским улицам, где шансов встретить знакомых было немного, мне в голову приходит мысль, что живые свидетели были. Моему воображению рисуются нагрудные микрофончики, закрепленные на деревьях вдоль их маршрута. Зеленеющие кроны в летнем небе.

Я: Пожалуйста, расскажите мне, что произошло.

ДЕРЕВЬЯ: Мы не можем.

Я: Но вы же были там.

ДЕРЕВЬЯ: Мы были заняты.

Я: Но они стояли прямо под вами. Пожалуйста, скажите, что вы услышали.

Мы наблюдаем за деревьями, но верно и обратное – деревья наблюдают за нами. Это редко бывает легким опытом, а может быть и ужасным. Подумайте о попытках Жоржа Диди-Юбермана выведать у берез в окрестностях Освенцима, что́ они помнят о его убитых родных. Подумайте о гигантских секвойях и узловатых дубах, которые выдерживают груз «странного плода» американского расистского терроризма. Или об оливах, выкорчеванных ради того, чтобы возвести стену на границе оккупированных палестинских территорий.