KingOfWolk Sapher – Проект "Короли". Часть вторая (страница 29)
Не тяжело.
Жадно.
Как будто смерть для них действительно была только короткой остановкой.
— Нет... — выдохнул я и бросился к бородатому оленю.
Но он уже уходил назад, сквозь поднимающееся мясо своего войска, легко, почти плавно, сжимая статуэтку у груди. Я почти достал его. Почти увидел, как лезвие войдёт под рёбра.
И тут мне в ногу вцепилась ожившая крыса.
Потом другая.
Кабан с разорванным боком поднялся мне наперерез.
Олень с бородкой отступил ещё на шаг — и всё так же улыбался.
— Я д-а-р-о-в-а-л в-а-м... в-т-о-р-у-ю ж-и-з-н-ь, — прокричал он.
— М-ы у-б-ь-ё-м и-х! — взревели восставшие.
Они пошли на нас снова.
Я сжал меч и увидел, как мои зелёные, израненные, редкие, оставшиеся, снова встают рядом. Бурый с разбитым шлемом сплюнул кровь. Кто-то из тварей уже лез по ступеням. Кто-то вырывался из-под других тел. Всё логово опять наполнялось визгом, рыком, треском костей и тем мерзким зелёным светом, который я начинал ненавидеть почти так же сильно, как самого вождя.
И только теперь я до конца понял, почему олень с бородкой не испугался, когда остался один.
Один он был только для меня.
Сорок первая глава
Сначала мне показалось, что я выиграл хотя бы несколько вдохов.
Не победу. Не перелом. Только короткую щель между смертью и следующей смертью.
Зелёный свет над четвёртым корнем начал гаснуть. Он уже не рвался из коры толстыми жилами, не бил по ступеням, не пульсировал в лужах крови так яростно, как мгновение назад. Купол над логовом дрогнул, стал мутнее, просел, словно с него разом сняли тяжёлую ладонь.
Я стоял посреди площадки перед пьедесталом, в порванной, кое-как возвращённой броне, с мечом в руке и с кровью на зубах. Полноценной защиты на мне всё ещё не было. Куски железа висели на ремнях, часть груди закрывала чужая пластина, чужая кровь засохла на коже коркой. Каждый вдох царапал рёбра. Каждый шаг отдавался в спине и в обожжённых мышцах.
Но свет угасал.
И я почти улыбнулся.
Почти.
Потому что в следующее мгновение понял: угасал не ритуал. Менялся его цвет.
Мерзкая зелень, к которой я уже успел привыкнуть и которую ненавидел всем телом, ушла глубже, под камень, под кору, под трупы. А сверху проступило другое сияние — холодное, сине-зелёное, мёртвое. Оно не било наружу. Оно смотрело.
Будто у самого корня открылись глаза.
Олень с бородкой стоял у подножия живого узла и улыбался. Не широко, не по-звериному. Тонко. Спокойно. Так улыбается тот, кто дал врагу самому дойти до нужной мысли и теперь наслаждается последней секундой до понимания.
В его лапе всё ещё была статуэтка Оберона. Посох он держал не высоко, не грозно — почти лениво. Конец посоха касался корня. Оттуда по древку шли тонкие синие прожилки, будто дерево внутри него наполнили ледяной кровью.
Позади меня что-то хрустнуло.
Я обернулся слишком резко и увидел, как мёртвый кабан со вспоротым брюхом снова упёрся копытами в камень. Из разреза у него вываливалось то, что должно было больше не держаться внутри, но зелёно-синие нити подхватили кишки, втянули их обратно и стянули рану грубым светящимся швом. Кабан поднял голову. В его глазах уже не было прежней ярости. Только голод.
Чуть дальше крыса без нижней челюсти задёргалась, вцепилась пальцами в камень и поднялась на локти. Она не могла рычать. Из развороченного горла вырвался мокрый свист, но лапы уже искали оружие.
Олень с разрубленной шеей, тот самый, которого мои зелёные положили почти у ступеней, сел. Голова держалась на обрывках мышц и корнях света. Он не пытался поправить её. Просто повернул её рукой, как маску, и посмотрел на нас.
Они возвращались.
Не медленно, как мертвецы из сказок. Не тяжело, не растерянно. Они возвращались жадно. Будто смерть для них и правда была только короткой остановкой, глотком воздуха под водой, после которого можно снова рвать, жрать и убивать.
— Строй! — выдохнул я. Голос сорвался. Я ударил себя кулаком в грудь, чтобы вернуть в лёгкие воздух. — Ко мне! Не расходиться!
Мои уцелевшие слуги послушались не сразу. Не потому что боялись. Потому что их осталось мало, и каждый стоял среди слишком многих мёртвых. Зелёные, израненные, редкие, почти голые в своей крови, снова встали рядом. Бурый с разбитым шлемом сплюнул красным, вытер рот тыльной стороной ладони и поднял топор двумя руками. У другого бурого дрожала левая нога, но он всё равно шагнул вперёд и закрыл брешь плечом.
Я увидел их лица и впервые за весь бой понял, что они тоже устали умирать рядом со мной.
Но отступать было некуда.
Лесные твари пошли на нас снова.
Сначала — крысы. Они вырвались из-под тел, из трещин, из-под собственных мёртвых. Несколько ещё тащили за собой внутренности, но это не мешало им прыгать. Одна бросилась на бурого сбоку. Он успел развернуть щит и размазал её о камень. Череп треснул. Тело рухнуло.
Через миг крыса снова поднялась и вцепилась ему в икру.
Бурый закричал.
Я рубанул вниз и отсёк ей обе лапы. Она всё равно пыталась ползти зубами, пока зелёный не вогнал кинжал ей в глазницу и не провернул клинок. Свет под её кожей вспыхнул, погас, потом снова загорелся.
— Они не держатся на ранах! — крикнул зелёный. — Хозяин, они уже не держатся на ранах!
Я сам это видел.
Раньше олень с бородкой поднимал их через жест, через посох, через прямой приказ корня. Теперь мёртвые вставали сами. Посох больше не звал каждую тварь отдельно. Он открыл для них дорогу назад, и дорога оставалась открытой.
Кабаны ударили второй волной.
Они не бежали красиво. Их не интересовал строй. Один прыгнул прямо на копья зелёных, позволил двум древкам войти себе под рёбра, а потом просто продавил их весом. Сломал. Вдавил зелёного под себя. Тот успел вытащить короткий нож и вскрыть кабану горло, но кабан даже не заметил. Из горла хлынула кровь, смешанная с синим светом, а пасть всё равно сомкнулась на лице зелёного.
Я рванулся туда, но справа уже лез олень с развороченной грудью. Его рога были обломаны, шея почти перерублена, но руки двигались точно. Он бил не меня — моих. Он бил по тем, кто ещё мог держать линию.
Я встретил его мечом Одноглазого. Огненное лезвие вошло в ключицу и вышло под лопаткой. Тварь вспыхнула изнутри, рухнула на колени, на секунду стала просто мёртвым мясом.
А потом синий свет пополз по её позвоночнику.
— Нет, — сказал я тихо.
Слишком тихо для такого места.
Олень на коленях поднял голову.
Я ударил ещё раз, уже не по телу, а по шее. Отрубил голову полностью. Череп покатился по ступени, ударился о камень и застыл возле моей ноги.
Тело всё равно дёрнулось.
Пальцы скребанули по плите.
Голова раскрыла рот.
И тогда меня прошило пониманием сильнее любого удара: пока посох цел, им больше не нужна целость тела. Им нужна только связь.
Я поднял взгляд.
Олень с бородкой не участвовал в бою. Он стоял у корня, чуть склонив голову, будто слушал музыку. Под его копытами камень мелко дрожал. Посох сиял уже ярче, чем сам корень. Статуэтка Оберона в его лапе горела мутным внутренним огнём.
Он увидел, что я смотрю на посох, и улыбка стала глубже.
— Убейте его! — рявкнул я, показывая мечом. — Посох! Любой ценой сломать посох!
Зелёные услышали первыми. Трое сразу сорвались с места. Один скользнул под брюхом кабана, второй прыгнул через спину мёртвой крысы, третий побежал по краю ступеней, почти сливаясь с тенью.