KingOfWolk Sapher – Проект "Короли". Часть вторая (страница 30)
До посоха не добрался ни один.
Из земли перед первым вылезли руки — не целая тварь, только руки, синие, мёртвые, с обломанными когтями. Они схватили зелёного за голень и вжали его в плиту. На него сверху тут же упали две крысы.
Второго перехватил олень с разорванным животом. Они сцепились так близко, что я видел, как зелёный вонзил зубы твари в щёку. Олень не вскрикнул. Просто прижал его к себе, и из груди оленя полезли корни света, прошили зелёному бок и пригвоздили его к чужим рёбрам.
Третий почти успел.
Почти.
Его сбил кабан без одного глаза. Кабан был мёртв уже дважды. Во второй раз ему раскроили череп, и половина головы висела набок. Но он всё равно ударил плечом, как тараном. Зелёный отлетел в сторону и исчез под копытами.
Я выругался и поднял с земли камень.
Не думал. Не целился долго. Просто вложил в бросок всю злость, весь страх, всю ненависть к этому посоху, к этому свету, к этому бесконечному возвращению мяса.
Камень полетел точно.
И не долетел.
Три крысы прыгнули разом. Одна поймала его грудью, другая мордой, третья лапами. Камень раздробил им кости, но сбился в сторону и ударил в ступень, не задев древко.
Олень с бородкой даже не моргнул.
— К-л-а-н... л-е-с-н-ы-х т-в-а-р-е-й... — протянул он, и его голос прошёл через весь бой, будто шёпот внутри черепа. — Н-е у-м-и-р-а-е-т.
Я почувствовал, как внутри меня поднимается не ярость даже. Холод.
Если бы я продолжал рубить их, мы все умерли бы здесь. Не сразу. Через десять вдохов, через сотню, через час — неважно. Они поднимались быстрее, чем мы успевали их добивать. Каждый наш удар становился только задержкой. Каждая их смерть — очередным вдохом для корня.
Оставался один шанс.
Самый плохой.
Я поднял меч вверх и выпустил огненный шар не в тварей, а в воздух.
Пламя рванулось под купол и взорвалось над нами короткой бело-оранжевой вспышкой. На мгновение все повернули головы: живые, мёртвые, те, кто снова поднимался, и те, кто ещё не успел упасть.
Мне нужна была именно эта доля внимания.
Я вспомнил голос Паши. Его мерзкую уверенность. Его слова, которыми он когда-то хотел убить меня на кухне.
И повторил их уже своим голосом.
— Остановка, второе сияние!
Мир остановился не сразу.
Сначала он захлебнулся.
Крики вытянулись в одну тонкую нить. Кровь, летевшая из раскрытого горла, зависла в воздухе красными бусинами. Осколки зубов, капли зелёной слизи, синий свет в трещинах — всё стало неподвижным. Даже пламя над нами замерло, будто кто-то схватил его за горло.
Только я мог двигаться.
И двигался плохо.
Тело не хотело. Правая сторона горела болью, ноги вязли, дыхание рвалось. Остановка времени не делала меня богом. Она просто заставляла каждый шаг стоить вдвое дороже. Я чувствовал, как что-то внутри черепа скрипит от напряжения, как кровь стучит в висках, как сердце пытается пробить грудь изнутри.
Но я бежал.
Мимо крысы с раскрытой пастью. Мимо кабана, зависшего в прыжке. Мимо бурого, чей топор застыл в ладони на полпути к чужой морде. Мимо зелёного, прижатого к камню мёртвыми руками.
Я добрался до ступеней.
Олень с бородкой стоял почти неподвижно, но не полностью.
Это было хуже всего.
Его глаза двигались. Медленно. С трудом. Но двигались. Он видел меня даже в остановленном мире.
Улыбка не исчезла.
Я понял, что он ждал и этого тоже.
Тогда я не стал хватать посох руками. Не стал тянуться к статуэтке. Не стал пытаться отнять у него всё сразу.
Я ударил.
Огненный меч Одноглазого вошёл в древко посоха у самого навершия. Дерево не перерубилось сразу. Оно завизжало. Не затрещало — именно завизжало, живым тонким голосом, как существо, которому раскрыли позвоночник. Синий свет взбесился, пошёл по лезвию к моей руке. Я почувствовал, как холод кусает пальцы даже через рукоять.
Я ударил второй раз.
Древко треснуло.
Третий удар я нанёс уже не мечом, а всем телом. Врезался плечом в посох, прижал его к камню и сломал через колено ступени.
Мир сорвался с места.
Время ударило обратно так резко, что меня едва не вывернуло наизнанку. Все звуки рухнули разом: рёв, крики, визг, хруст костей, треск камня, вой корня.
Посох взорвался.
Не огнём. Светом.
Сине-зелёная энергия рванула вверх столбом, прошила купол и разлетелась по нему тысячами тонких трещин. Корень за спиной оленя выгнулся, как раненая змея. Ступени под ногами пошли волнами. Трупы, которые уже успели подняться, разом захрипели.
Крыса у ноги бурого осыпалась в серую мокрую пыль.
Кабан с зашитым брюхом открыл пасть, но вместо рёва из него вылетел свет. Он упал, и на этот раз уже не пытался встать.
Олень с отрубленной головой дёрнулся всем телом. Голова у моей ноги раскрыла рот, словно собиралась договорить чужую молитву, но из пасти потекла чёрная жижа. Потом и голова, и тело обмякли.
По всему логову смерть догоняла тех, кого у неё только что украли.
Они падали один за другим. Некоторые успевали сделать шаг. Некоторые — броситься. Некоторые — вцепиться в наших и умереть уже на них. Но свет уходил из их тел. Кости переставали держаться. Раны снова становились ранами. Мёртвое мясо наконец вспоминало, что оно мёртвое.
Через несколько мгновений на площадке стало тихо.
Не спокойно.
Тихо, как бывает в пасти зверя перед тем, как она сомкнётся.
Я поднялся с колена и посмотрел на оленя с бородкой.
Он стоял передо мной без посоха.
В его лапе всё ещё была статуэтка Оберона, но её свет потускнел. Трещины пошли по его пальцам, по запястью, по старой высохшей коже. Он уже не казался всемогущим. Без посоха он снова стал телом. Старым. Израненным. Сгорбленным. Почти настоящим.
Почти.
Я сделал шаг к нему.
За моей спиной кто-то из бурых тяжело застонал. Зелёные поднимались медленно, проверяя, кто ещё жив. Их осталось совсем мало. Слишком мало. Но они видели то же, что и я: армия лесных тварей наконец лежала.
— Всё, — сказал я.
Голос вышел хриплым, но спокойным.
Я хотел, чтобы он услышал именно спокойствие.