Ким Онсу – Планировщики (страница 34)
– Что вы здесь делаете? – спросил Рэсэн.
– О, хотел увидеть тебя.
– Почему не позвонили заранее?
– Да как-то не получилось.
– Давайте войдем.
– Нет-нет. И здесь хорошо.
Пак замахал перевязанной рукой, но тут же скривился от боли.
– Как пальцы? – спросил Рэсэн, глядя на перевязанную руку.
– Да в порядке. Срастутся. До чего же быстро в медицине все развивается, просто слов нет. Я в тот день схватил пальцы и побежал в больницу, но уверен был, что напрасно, ничего они не сделают уже. Но это же чудо какое – приделали обратно! Как к ящерице хвост. Да-да, как к ящерице хвост!
Минари Пак все бормотал и бормотал про ящерицу и ее хвост, точно припев популярной песни. И в подтверждение, что с пальцами все нормально, повертел перед носом Рэсэна забинтованной ладонью. А потом вдруг воскликнул: “А, да! Вот!” – будто вспомнил о чем-то важном, и протянул пакет. Рэсэн растерянно взял его. Внутри находилась коробка.
– Что это?
– Вяленые анчоусы, выращенные в бамбуковой запруде. Я слышал, ты любишь пиво. А к пиву нет ничего лучше анчоусов. В супермаркете купил. Очень дорогие. Лучшие на побережье Корейского пролива. Знаменитые анчоусы. – И Минари Пак смущенно умолк.
Рэсэн покачал головой. Меньше всего он ожидал, что этот человек явится к нему, да еще с дарами.
– Я вам пальцы отрезал, а вы мне подарок принесли. И в дом не хотите входить. Теперь я на самом деле чувствую себя виноватым.
– Нет-нет, прошу не беспокойся. Наши деляги и вправду обидели старейшину. Неправильно это, нельзя так. Весь наш достаток, все, что мы имеем, это ведь все благодаря ему, нашему уважаемому господину. Я не из тех, кто забыл его милость. Но нам, простым людям, снова тяжело стало жить. Дела нынче трудно вести, уж и так затянули пояса дальше некуда. И не потому что забыли о праведном пути, а потому что жизнь не дает идти по нему.
Минари Пак неловко вытащил сигарету, сунул в зубы. Смотреть, как он пытается левой рукой высечь огонь, было неловко. Рэсэн достал зажигалку и дал ему прикурить. Пак выпустил облачко дыма и, цепко поглядывая на Рэсэна, пытаясь понять его настроение, спросил:
– А что говорит наш почтенный господин?
– По поводу чего? Ваших отрезанных пальцев?
– Нет, о другом. О том, что наши люди переметнулись к Хану. Раз уж дело так повернулось, то старейшина наверняка знает. Конечно, у каждого из нас собственный бизнес, поэтому нельзя говорить, что мы полностью под Ханом. И все же перед нашим почтенным господином мы виноваты.
– Так вы пришли ситуацию разведать, – сказал Рэсэн.
– Ну не совсем так, – замялся Пак, – просто заодно хотел узнать.
Несколько минут он курил, глядя на уличные фонари. Время от времени с силой прикусывал нижнюю губу, словно собирался что-то сказать, но сдерживал себя. Еще какое-то время нерешительно потоптавшись, Пак бросил окурок на пол и раздавил носком ботинка. В отутюженном белом костюме и блестящих ботинках красного цвета он смотрелся комично. Минари Пак искоса взглянул на Рэсэна, и вдруг его лицо жалостливо скривилось.
– В последнее время среди делового люда ходят разговоры, что между Библиотекой и Ханом вот-вот начнется война. Очень тревожно это. В прежние-то годы, попробуй только начаться такому, тут же прибегали прокуроры, следователи, полиция и устраивали галдеж, орали, что все силы брошены на контроль за этим делом, а планировщики – опять же, как и положено им, – думая только о своей жопе, бросались зачищать все, ворошить даже древние дела. Как иначе-то? Загнанные в тупик убийцы метались, не зная, куда податься, туда-сюда, ну вылитые бешеные и оголодавшие псы, ведь даже постоянные клиенты разбежались. Еще немного – и бизнесу придет конец. Нет уж, такое точно убьет мелких предпринимателей. Рэсэн, поверь, не хочу я в своем почтенном возрасте угодить между молотом и наковальней. Старейшина наш и Хан люди честолюбивые, им-то полагается действовать, дабы лицо не потерять. Ну а что делать нам, зажатым между ними? Переметнешься к Хану – будешь жить с оглядкой на старейшину, пойдешь в Библиотеку на поклон – придется Хана шугаться. Хоть ложись и помирай. Я так откровенно говорю, потому что и лет мне немало, и страх пробирает. Да ты и сам знаешь. Нет у нас чести, ничего нет. Нам бы только заработать себе на пропитание, и все.
– И что дальше?
– Хан предлагает тебе встретиться. Сходи к нему.
Рэсэн прищурился, изучающе глядя на Минари Пака.
– Зачем?
– В одном лесу двум тиграм не ужиться. Откровенно говоря, разве нынче Библиотеке под силу тягаться с Ханом? Прошли те дни, когда она была во главе всего. Случись война, погибнем мы все. О старейшине и говорить нечего, но и ты, и я, все погибнем. И Хану это разве будет выгодно? Весь наш бизнес, который мы проворачивали всем миром, превратится в абсурд.
– Значит, вы хотите, чтобы я предал старейшину? Вот за эти рыбешки? – Рэсэн бросил пакет с подарком под ноги Паку.
– А, ты что! – Пак проворно наклонился за пакетом. – Таким хорошим угощением швыряться.
Выпятив обиженно губы, он потряс коробку, приложился к ней ухом и, словно оберегая дорогую посуду из селадона[8], несколько раз провел ладонью по упаковке. Затем снова состроил жалостливую физиономию.
– Я вовсе не предлагаю тебе предать старейшину, я просто обрисовал ситуацию. Ведь Библиотека давно уже не дает заказов. Если и дальше так пойдет, то люди от нее совсем отвернутся. Ты же сам понимаешь. В нашем мире не существует такой вещи, как признательность. Помнить о прошлом? О милости, полученной давным-давно? Нет, все быстро забудут. Люди пойдут к тому, кто платит наличными. Почтенный наш господин уже в преклонных летах, из библиотеки не выходит, поэтому и знать не знает, что творится в мире. Вот-вот начнется война, и все дельцы примут сторону Хана. Люди во все времена одинаковы. Нельзя допустить войны. Рэсэн, дорогой мой, ты и руки и ноги старейшины, поэтому сходи к Хану. Ведь стоит вам хорошо потолковать, договориться, и войны не будет. А нашего старейшину надо увезти в тихое место, в деревню, пусть проведет там в покое свои последние годы. А мы будем и дальше бизнесом нашим заниматься. Разве плохо, когда всем хорошо?
Рэсэн вдруг вспомнил старика, жившего со старым псом в домике у горы. Наверное, однажды и к нему кто-то подвалил и предложил провести последние годы в деревне, наслаждаясь покоем. Разве плохо, когда всем хорошо? Но что это за годы, оставшиеся до смерти? Время разводить цветы, растить картошку, кормить собаку, время присматривать участок земли, в которую тебе совсем скоро предстоит лечь? Время, когда после обеда ты праздно сидишь под теплыми лучами солнца, неподвижный, точно старый больной слон? Или же в доме престарелых слушаешь нудную болтовню неприятных стариков, играешь в карты, собираешь маленькие камешки для игры
Минари Пак стоял перед ним, протягивая пакет с драгоценными анчоусами. Рэсэн смотрел на коробку с подарком, подрагивающую в здоровой руке Пака.
– Ты все-таки возьми этих чудных рыбок.
– Отнесите супруге. Или Хану. После всего услышанного этот деликатес у меня в глотке застрянет.
– Будешь упрямиться, Хан сам за тебя возьмется.
– Это угроза?
– Умоляю тебя, не создавай трудностей. Нельзя нам ссориться. Мы ведь живем так, как живем, не потому что не знаем, как правильно надо жить. Если ты примешь совет, то я, как старший тебя вдвое, вот что скажу. Пусть даже тебя обмажут дерьмом, сам ты дерьмом не станешь.
Минари Пак положил анчоусы к ногам Рэсэна, повернулся и медленно вышел. Рэсэн растерянно смотрел на подарок. Он думал, как, наверное, сейчас одиноко и тоскливо Старому Еноту. Раньше в библиотеку тянулись дельцы с подарками, а теперь никого, отвернулись от него все. Теперь время Хана. Если пойти к нему, то сколько они еще проживут? Три года? Пять? Может, и дольше. Может, он доживет до возраста Минари Пака, старательно обмазывая себя дерьмом. Впрочем, даже если немного измазаться дерьмом, большая ли в том беда? С самого начала он ведет жизнь, далекую от таких понятий, как честь и благородство.
Старый Енот часто повторял, что взял Рэсэна из приюта только для того, чтобы использовать его в качестве трости. Старик насмехался над приемным сыном, намеренно злил его, но если подумать, то в этих словах изрядная доля истины.
С десяти лет Рэсэн исполнял роль помощника Старого Енота. Перерывал всю библиотеку, разыскивая нужную тому книгу, ездил к артельщикам-мясникам в Пхучжу с поручениями, передавал письма планировщикам, просовывая руку из-за двери, поскольку те никогда не показывали лиц. А после смерти дядюшки Инструктора, долгое время служившего киллером у Енота, стал исполнять заказы на убийства. Если он уйдет, то старому хромому придется жить без опоры.
– Разве в нашем мире это такое уж печальное событие? – тихо пробормотал Рэсэн.
Десять лет назад, когда убили дядюшку Инструктора, Енот ничего не предпринял. И намеки дельцов, шушукавшихся, что это дело рук Хана, оставил без внимания. В то время Хан еще не вошел в силу, а старик еще не утратил влияния. Однако ни обвинения, ни наказания, ни расследования не последовало. Енот даже не рассердился, и это при том, что убитый тридцать лет охранял его. Лишь обмыл покойного, в яростной борьбе получившего несколько ножевых ран, а затем втихую сжег его в печи Мохнатого. Это были печальные похороны. Никто, кроме Рэсэна, не пришел оплакать покойного. Рассеивая прах на обдуваемом ветром холме, Старый Енот не проронил ни слова.