Ким Онсу – Планировщики (страница 16)

– Мне сказали никого не впускать сегодня.

Она выделила последнее слово, точно день нынче был особенный. В руке, вцепившейся в локоть Рэсэна, чувствовалась не просто настойчивость, а почти что страсть. Рэсэн посмотрел на руку, державшую его, потом перевел взгляд на лицо девушки. Та разжала пальцы.

– Кто велел никого не впускать? Директор или Хан?

На вопрос девушка ответила не сразу.

– Господин Хан… Но директор стоял рядом и одобрительно молчал.

Рэсэн посмотрел на дверь кабинета. Она была плотно закрыта. Судя по тому, что Хан примчался в такую рань, очевидно, он недоволен каким-то неожиданным поворотом при исполнении заказа. Рэсэн поставил узел с прахом старика и пса на круглый столик напротив стойки библиотекаря, сел на стул и вынул из кармана пачку сигарет. Когда он закурил, девушка скривилась, недвусмысленно выражая недовольство.

Очевидно, решив, что поручение она выполнила, косоглазая библиотекарша села и принялась что-то вязать из красной пряжи. Связано было пока недостаточно, чтобы понять, что именно она вяжет – не то шарф, не то свитер. Рэсэн никогда не видел, чтобы библиотекарша читала книгу. На его памяти она вообще ничего не читала – ни книг, ни газет, ни журналов. Целые дни она проводила в безлюдной библиотеке, где никто ничего не читает, никто не приходит за книгами и, соответственно, не возвращает их. Занималась библиотекарша обычно чем-то одним из трех: вязала, раскрашивала ногти в разные цвета или вышивала крестиком.

– А что это такое? – неожиданно спросила девушка, не прерывая вязания. – Японские традиционные сладости?

Рэсэн взглянул на узел. В кленовом коробе, завернутом в белый платок, с очевидностью угадывалась урна с прахом. Как погребальный сосуд мог показаться коробкой с какими-то там сладостями?

– Да, вы правы. Это японские традиционные сладости, – сказал Рэсэн. – Но я принес их не вам, поэтому лучше о них не думать.

Косоглазая библиотекарша обиженно надула губы. Пухлые, накрашенные ярко-красной помадой, маленькая родинка над верхней губой, которая словно жалуется, что вынуждена обитать на этом лице, а не на лице Мэрилин Монро, красные тени на веках и татуировка на месте выщипанных бровей – лицо девушки выглядело одновременно и наивно, и искушенно. И если забыть про разбегающиеся в разные стороны глаза, была она даже красивой.

Библиотекарша сосредоточилась на вязании и как будто забыла про Рэсэна. Вязальный крючок мелькал все быстрее и быстрее. И в то же время было ощущение, что в движениях ее кроются неуверенность и нервозность. Возможно, впечатление это создавал взгляд, устремленный не на вязание, а куда-то в сторону.

– Почему бы вам не сделать операцию? – спросил вдруг Рэсэн.

Библиотекарша подняла голову и с недоумением посмотрела примерно в его сторону.

– Я бы на вашем месте сделал операцию, – сказал Рэсэн.

– Какую операцию?

– По исправлению косоглазия. Говорят, современная медицина легко справляется с этой проблемой и операция не требует больших затрат.

По выражению лица девушки было ясно, что от возмущения она лишилась дара речи. “Ничтожество, что ты себе позволяешь? Несешь всякую хрень, лезешь с советами, когда у самого хватает проблем. Лучше о себе позаботься!” – вот что читалось на ее лице. Или же: “Да кто ты такой вообще? Что ты прикопался к моим глазам? Допустим, они косые. Тебе-то какое дело?”

– Мне нравится, что люди не знают, куда я смотрю, – наконец резко сказала она.

С лица библиотекарши долго не сходило злое выражение, будто говорившее: “Предупреждаю, ваша наглость переходит все границы, вы меня обидели и даже рассердили. Берегитесь!” Однако сколь бы угрожающим ни было выражение лица, один глаз смотрел в потолок библиотеки, а другой – на книжные стеллажи слева, и предупреждение казалось скорее комичным. Трудно верить в угрозы человека, если глаза устремлены не на объект угрозы, а в разные стороны, один и вовсе в потолок.

– Извините. Я не хотел вас обидеть, – сказал Рэсэн.

Девушка пробормотала что-то и все с тем же злым выражением замельтешила вязальным крючком. Рэсэн решил, что, скорее всего, она выругалась в его адрес.

Старый Енот часто менял библиотекарей. Увольнял он их по разным причинам, в основном нелепым: то книги стоят не там, где должны стоять по разработанному им плану размещения, то у книги, которую уже больше двадцати лет никто в руки не брал, надорвалась обложка и второй месяц не принимается никаких мер, то на одном из стеллажей – а их больше девятисот – скопилась пыль. Был даже случай, когда библиотекаря уволили за чашку с кофе, поставленную на книгу. Конечно, кто-то из них уходил и по собственному желанию. Одного не устраивало безделье, другой задыхался от давящей атмосферы библиотеки, третий после высиживания день за днем в полном одиночестве ощущал себя героем фильма ужасов. А один библиотекарь свое увольнение объяснил весьма загадочно: за все время работы тут он не смог прочитать ни одной строчки.

Рэсэну нравились почти все библиотекари, независимо от того, сколько они проработали в Собачьей библиотеке. Эти люди были для него единственными в мире друзьями, с которыми он мог поговорить о книгах. С ними он обменивался мыслями и чувствами, овладевавшими им после той или иной книги. Неизвестно почему, но, беседуя с этими людьми, он ощущал какую-то общность с ними, обретал душевный покой.

Большинство библиотекарей, проработав какое-то время, начинали интересоваться, что такое на самом деле это странное заведение. Улучив момент, когда Енота не было на месте, они принимались осторожно расспрашивать Рэсэна о вышестоящей организации, о том, каковы назначение и цель этого учреждения. Неудивительно, что у каждого, кто проработал около месяца в этой странной библиотеке под началом такого своенравного директора, возникали разного рода подозрения. На эти вопросы Рэсэн неизменно отвечал, что эта библиотека не для рядовых читателей и что ее услугами пользуются исключительно высокопоставленные правительственные чиновники.

– Но вы знаете, – в недоумении возражал библиотекарь, – я не видел ни одного чиновника, который читал бы здесь или брал книги домой.

– Вот поэтому, к сожалению, мы и живем в такой стране, – отвечал Рэсэн с улыбкой.

Однако косоглазая библиотекарша с первого дня работы и поныне ничем не интересовалась. Она не задала ни одного вопроса о библиотеке. Не спросила ни о том, где ее рабочее место, ни о том, что она должна делать. Казалось, в этом мире ее не интересует ничего, кроме вязания, вышивания крестиком и ухода за ногтями, что у нее вообще ни к чему нет ни капли любопытства, что она не испытывает никаких неудобств в жизни. Когда Енот давал ей указания, она слушала, устремив загадочный свой взгляд невесть куда, а после молча выполняла поручение.

Так, не задав ни единого вопроса, косоглазая библиотекарша трудилась в Собачьей библиотеке уже пять лет. В подчинении самодура Енота ей удалось продержаться дольше всех прочих. Девушка совсем не интересовалась ни тем, что собой представляет библиотека, пустующая в любое время года, ни тем, что это за грубые люди с таинственными лицами иногда заявляются сюда. По утрам она молча наводила порядок в библиотеке, следила за чистотой. По пятницам, вооружившись тряпкой, обходила все девятьсот стеллажей, протирала полки, смахивала пыль с книг. Если оставалось время, самозабвенно вязала или вышивала. Самое удивительное, что она и книги вполне умело классифицировала и содержала их в должном порядке, чтобы самый требовательный босс, а Енот был из таких, не мог ни к чему придраться. Рэсэн не переставал удивляться, как библиотекарша, не открывшая ни одной книги, может столь безупречно выполнять свою работу.

Несомненно, эта девушка была загадочнее всех библиотекарей, которых он до сих пор видел. Бывало, Рэсэн заводил с ней разговор о книге, которую читал, и она некоторое время слушала его, подперев щеку рукой, а затем без каких-либо эмоций говорила: “Похожих книг навалом на стеллаже C54. Посмотрите там”. Рэсэну, оказавшемуся в щекотливом положении, оставалось только брести к стеллажу C54.

Количество книг в Собачьей библиотеке всегда составляло около двухсот тысяч. Прежде Енот регулярно привозил новые и избавлялся от такого же количества старых изданий. Выбрасывать книги приходилось из-за того, что в библиотеке не хватало свободного пространства. На самом деле места было достаточно еще для нескольких десятков тысяч томов, и настоящая причина крылась в том, что Енот не хотел увеличивать число стеллажей, поскольку тогда пришлось бы менять схему их расположения, которую он долго и усердно разрабатывал. За последние двадцать лет схема размещения стеллажей ни разу не менялась. Енот придерживался старого метода классификации книг, установленного им самим, и для изданий с новыми темами, возникавшими с ходом времени, не создавал новых категорий. Поэтому книги, пусть даже новые, но не относившиеся к уже существующим установленным категориям, сразу заносились в перечень ненужных.

Когда приходило время избавляться от таких книг, Енот наклеивал на корешки изгоев черную метку. Это был своего рода суд, который Енот вершил над книгами, чья жизнь уже закончилась, и одновременно то была траурная церемония. Действо напоминало избавление от старых киллеров: когда их время уходило, Енот вносил имена в список подлежащих уничтожению и нанимал чистильщиков. И разумеется, продолжительность жизни книг устанавливалась исключительно на основании субъективного мнения Енота. Ни библиотекари, ни Рэсэн не понимали, почему та или иная книга приговаривалась к смерти.