Ким Онсу – Планировщики (страница 14)

– Уезжай за границу. В Мексику, Америку, Францию, Африку… На свете полно мест. Наемники везде требуются. И новая работа защитит тебя.

На лице Чу появилась слабая улыбка.

– Ты говоришь мне то же самое, что я говорил той худышке. Мне следует поблагодарить тебя за совет?

Чу поднял стакан и выпил. Налил до краев и снова выпил. После этого вылил в стакан остатки.

– Не выпьешь со мной? Одному пить тоскливо.

В его словах не было шутливости. Безучастный с виду, на самом деле Чу распространял ощущение одинокости и потерянности. Рэсэн взял свой стакан и выпил. Чу тут же откупорил голубого “Джонни Уокера” и наполнил стакан Рэсэна. Поднял свой, предлагая чокнуться. Звякнуло стекло.

– А мне “Джонни” больше нравится. По сравнению с “Джеком”, который то ли для настоящих мужиков из рекламы, то ли не для них, – с чувством проговорил Рэсэн.

Чу улыбнулся. Эта улыбка свидетельствовала, что высказывание пришлось ему по душе. Пока они не прикончили всю бутылку “Джонни Уокера”, Чу не произнес ни слова. Рэсэну тоже не о чем было говорить, поэтому пили они молча. Чу наполнял свой стакан чаще. Когда виски закончился, Чу встал и нетвердо побрел в туалет. Было слышно, как он мочится, как блюет, как сливает воду. Прошло двадцать минут, а он все не выходил. Только шумела вода из крана. Все это время Рэсэн не сводил взгляда с ножа Чу, лежащего на столе.

Чу не вышел из туалета и через тридцать минут, и тогда Рэсэн подошел к двери и постучал. Дверь была заперта, изнутри не доносилось ни звука. Пришлось отверткой вскрыть замок. Вода переливалась через край раковины и утекала в сток в полу. Чу спал, скорчившись на унитазе, – вылитый старый медведь. Рэсэн завернул кран, доволок Чу до кровати и уложил. Очутившись в постели, Чу разметал ноги и захрапел, словно впервые в жизни уснул с комфортом. Оглушительностью храп вполне соответствовал габаритам Чу. Заинтригованная Пюпитр высунулась из башенки, спустилась вниз, осторожно подобралась к кровати и, почти касаясь носом лица и волос спящего, обнюхала его. Следом и робкая Лампа тоже покинула укрытие и потихоньку начала знакомиться с гостем. Устроившись на диване, Рэсэн опустошил пару банок пива. И, глядя, как кошки, наконец оценившие интересную игрушку, дергают Чу за волосы, ступают по его животу, груди, незаметно для себя уснул.

Когда утром он открыл глаза, Чу не было. Его страхолюдный рюкзак тоже исчез. И только нож с плотно обмотанной носовым платком рукояткой лежал на столе – как подарок.

Спустя неделю труп Чу оказался в крематории Мохнатого.

Когда Енот и Рэсэн прибыли туда, шел дождь, как и в тот день, когда Чу заявился к Рэсэну. Мохнатый раскрыл зонт над Старым Енотом, вылезающим из машины.

– Ну что, уже сжег? – спросил Енот.

– Нет еще, – ответил Мохнатый, удивленный, как такое вообще возможно.

Тело Чу лежало в сарае. В крематории имелось холодильное помещение для хранения трупов, но оно предназначалось для кошек и собак. Для почти двухметрового Чу холодильника не было. Енот расстегнул молнию на непромокаемом мешке. Внутри лежал Чу, глаза закрыты.

– Двадцать девять ножевых ран, – сказал Мохнатый и поежился.

Енот поднял изодранную футболку Чу и провел пальцами по порезам. Если не считать глубокой раны, уходившей от солнечного сплетения к легкому, остальные были нанесены без особой надобности. Убийца мог просто прикончить жертву, однако он, не задевая жизненно важные органы, потихоньку кромсал Чу, играл с ним, как львенок играет с раненой белкой. Правая рука сломана в локте, кости прорвали кожу, а в левой руке Чу крепко сжимал нож фирмы “Хенкель”. Точно такой же, какой он оставил на столе в комнате друга. Рэсэн попытался вынуть нож из пальцев Чу.

– Я уже пробовал, но нож намертво застрял, – сказал Мохнатый.

Енот молча смотрел на труп Чу, затем взмахнул рукой, показывая, что уже довольно, нагляделся. Его рука, зависшая в воздухе, слегка дрожала. Мохнатый застегнул молнию.

– Говорят, Хан нанял крутого головореза. Зовут Парикмахером. Может, вы знаете, что это за тип? – спросил Мохнатый.

– До меня только слухи доходили, – сказал Енот скорбно.

– Его называют чистильщиком. Говорят, безжалостный. И этот чистильщик, я слыхал, убивает только таких, как мы. Вправду жуткий человек. Зачем, спрашивается, нужно было колоть аж двадцать девять раз? Если даже Чу попался ему в лапы и не смог с ним ничего поделать, что уж говорить о таких, как мы… – Мохнатый явно был встревожен.

– Его стоит поблагодарить. Он наводит порядок, вычищая такой мусор, как мы. – И Енот выдал свою особую циничную ухмылку.

Мохнатый погрузил труп Чу на тележку и повез к печи. Там они с Рэсэном подняли тело и попробовали уложить на поддон, стоявший на рельсах. Однако длинные ноги Чу не уместились. Труп окоченел, поэтому Мохнатому пришлось изрядно попотеть, укладывая труп так, чтобы ноги не торчали.

– Твою мать! Из-за этих длинных ног приходится вот так вертоплясничать!

Неожиданно Мохнатый расплакался и опустился на пол. Рэсэн взял его за плечи, поднял и вывел из крематория. Енот с застывшим лицом молча смотрел на тело Чу в печи. Мохнатый вернулся с красными глазами, закрыл печь и включил поджиг.

Когда труп Чу почти сгорел, появился Хан. В черном седане находился еще один человек, худощавый. Рэсэн внимательно смотрел на незнакомца. Но с виду тот вовсе не походил на пресловутого Парикмахера. Такому молодому вряд ли были бы по зубам все эти жуткие дела, о которых судачили. Да и с какой стати Парикмахеру приезжать в крематорий.

Выбравшись из машины, Хан подошел к Старому Еноту и вежливо поклонился. Старик ответил на приветствие легким кивком.

Несмотря на глубокую ночь и глухомань, Хан был в костюме и тщательно выбрит. Ветер разнес сильный запах его парфюма. Он осмотрелся и направился к двери крематория, у которой на корточках сидел и курил Рэсэн.

– Я опоздал. Выдающийся боец погиб, а я не смог вырваться, чтобы проводить его в последний путь, – сказал Хан.

Рэсэн поднял голову и посмотрел на него. Хан прищурил один глаз, показывая, что шутит.

– Вроде бы, до того как явиться ко мне, Чу к тебе заглядывал, – произнес Хан.

– И что? – севшим голосом сказал Рэсэн.

– Просто думалось, ты позвонишь мне.

Не ответив, Рэсэн глубоко затянулся. Хан полез в карман брюк, достал серебряную коробочку, вытряхнул из нее пару маленьких таблеток и закинул в рот.

– Если бы позвонил, я выдал бы тебе вознаграждение. Разве я не говорил, что предоставивший информацию об объекте получит половину награды? – спросил Хан с ухмылкой.

– Забыл номер вашего телефона. – Рэсэн вдавил окурок в землю.

Хан вынул визитницу, наклонился и воткнул карточку Рэсэну в нагрудный карман куртки.

– Впредь звони заранее. Нам следует жить в согласии.

Хан направился к Мохнатому, достал из внутреннего кармана пиджака толстый конверт и протянул ему. Мохнатый принял конверт, склонившись под прямым углом. При каждом слове Хана он гнул спину все ниже и бормотал: “Конечно, конечно, обязательно, разумеется”. Рассчитавшись с Мохнатым, Хан секунды три смотрел в нутро печи, где догорал Чу. Затем вежливо поклонился Еноту, вышел на улицу, сел в машину и уехал.

Рэсэн снова закурил. В голове крутилась фраза Хана: “Нам следует жить в согласии”. Может, он и прав. Нужно выполнять правила, по которым такие, как они, живут в согласии. Настоящие мужики заливают в пустой желудок “Джек Дэниэлс”, плачут, как дети, сидя на унитазе, а затем умирают, сжимая в руке кухонный нож.

Огонь в печи потух.

Открыв дверцу, Мохнатый ждал, когда спадет жар. Дым, заполнявший камеру, улетучился, белые кости старика и Санты выглядели как печальные, одинокие останки верблюда, который свалился от зноя в пустыне, и тело его иссушили солнце и песчаные бури.

Мохнатый отбросил недокуренную сигарету, словно показывая, что пора и за работу. Расстелив на земле соломенный коврик, он поставил на него столик, на стол водрузил светильник, маленькое блюдце для благовоний, бутылку рисовой водки и чашку. Внимательно оглядел композицию, проверяя, не забыл ли чего, затем повернулся к Рэсэну и взглядом спросил, не хочет ли тот присоединиться. Рэсэн помахал рукой, отказываясь от предложения.

– Вы, дядюшка, уж как-нибудь сами совершите обряд, помолитесь о прощении и, когда придет время, отправляйтесь в рай. А я все равно собираюсь в ад.

Мохнатый воскурил благовония, налил в чашечку немного водки. Затем сделал два глубоких, в землю, поклона, обращенных в сторону печи, где покоились еще горячие белые кости. Около пяти минут он будто молился, закрыв глаза, тихо бормоча то ли слова прощения, то ли какую-то молитву. Потом обмакнул пальцы в чашку с водкой и обрызгал вход в печь и пространство вокруг столика. Рэсэн понятия не имел, откуда взялась эта траурная церемония. Пока Мохнатый не закончил с обрядом и не убрал коврик, Рэсэн сидел в сторонке и курил сигарету за сигаретой. Из-за дыма, пробирающего до самого нутра и вновь поднимающегося к горлу, заныл желудок.

Взяв длинный железный крюк, Мохнатый зацепил поддон и выкатил его из печи. От раскаленных костей старика и старого пса поднимался дымок. Если подумать, что всего лишь несколько часов назад старик и собака двигались, ходили по саду, улыбались, гавкали, то вид оставшейся от них горстки костей производил особенно печальное и жалкое впечатление. Мохнатый достал новые белые перчатки, надел их и большими щипцам принялся осторожно перекладывать кости старика в корзину. Закончив, спросил: