Кикки Влеерне – Amisspe (страница 2)

Ноги едва держали его. Дыхание обжигало горло. Сумка с склянками больно билась о бок. Но он бежал, бежал, не оглядываясь, пока деревня не скрылась за поворотом дороги.

Лишь отбежав достаточно далеко, Онскава позволил себе остановиться и обернуться.

Погони больше не было. Деревенские, видимо, решили, что прогнали его достаточно далеко, и вернулись восвояси. Только ветер доносил их далёкие голоса, смешанные с лаем собак.

Мальчик тяжело дышал, опираясь руками о колени. Сердце стучало так, что казалось — его слышно на весь остров. Слёзы жгли глаза, но он не плакал. Не сейчас.

Выпрямившись, мальчик огляделся.

Перед ним, на возвышении высокого холма, раскинулся большой тёмный лес. Его опутывало густое одеяло серого тумана, медленно ползущего меж стволов, словно живое существо. Это был древний лес — тот самый, через который пролегала дорога к его дому.

Лес поражал величием. Гигантские деревья, чьи кроны терялись в небе, помнили ещё времена древних Асов — так, по крайней мере, говорили легенды из маминых книг. Их корни уходили глубоко в землю, а стволы были так широки, что трое взрослых мужчин не смогли бы обхватить их, взявшись за руки.

Но при всей своей красоте лес внушал страх. Его мрачная аура, тяжёлая и давящая, отпугивала путников. Говорили, что когда-то, в незапамятные времена, здесь произошло великое сражение — меж людьми и чем-то иным. И до сих пор земля помнила кровь, пролитую на ней.

В самом центре леса, в глубокой низине, стоял старый заброшенный колодец. Никто не знал, кто его вырыл и зачем. Никто не осмеливался заглянуть в его тёмную глубину. Говорили, что оттуда иногда слышны голоса. Говорили, что любой кто взглянет в глубины его вод лишается разума от увиденного. Говорили многое — но никто не проверял.

Онскава знал этот лес. Он ходил здесь с матерью за травами, учился различать следы немногочисленных для этой местности зверей, которые некоторое время назад убежали из него, слушал шёпот ветра в ветвях. Лес не пугал его.

Но сейчас, стоя на краю, весь избитый, измученный, с грузом вины и стыда на душе, мальчик вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Лес молчал. Слишком тихо. Словно ждал его.

Онскава подошёл к кромке леса и замер, вглядываясь в серую пелену тумана, что клубилась меж древних стволов. Рука его потянулась к поясу, где висел небольшой масляный фонарь — в последнее время ставший необходимым для таких переходов предметом. Чиркнув огнивом, мальчик зажёг фитиль. Слабый жёлтый свет вспыхнул, едва пробивая окружающий мрак, но хоть какая-то надежда появилась.

Переступив невидимую границу, Онскава вошёл в лес и лес сомкнулся за его спиной, словно живое существо, проглотившее добычу. Туман был настолько густым, что в нескольких шагах впереди уже ничего не было видно. Мальчик шёл почти вслепую, ориентируясь лишь на слабые очертания деревьев и едва различимые корни под ногами. Каждый шаг таил в себе неизвестность — яму, корягу, камень, а может, и нечто худшее.

Но страшнее всего были звуки.

Серый туман, клубясь и шевелясь, словно нашёптывал что-то. Ветер доносил странное эхо — не просто шум листвы, но нечто иное, древнее и мучительное. Онскава слышал их всё отчётливее: крики. Стоны. Звон оружия. Словно где-то рядом, сквозь пелену столетий, до сих пор бушевала та самая битва, что превратила этот лес в пристанище неуспокоившихся душ.

Лязг мечей. Рёв ярости. Хрип умирающих. Это были голоса воинов, что пали здесь в незапамятные времена — людей, чья тревога, чья боль, чья ярость не нашли покоя даже в смерти. Они остались здесь навсегда, вплетённые в землю, и их страдания эхом отзывались в тумане.

— Помогите… — донеслось откуда-то справа, тонко и протяжно.

Онскава вздрогнул и остановился, сжимая рукоять фонаря до боли в пальцах.

— Пощады… — прошептал другой голос, совсем близко, словно кто-то стоял за его спиной и дышал ему в затылок.

Мальчик резко обернулся — но там была лишь пустота и клубящийся туман.

А голоса не умолкали. Они росли, множились, наслаивались друг на друга — мольбы, проклятия, предсмертные вопли.

— Беги! — вдруг прорезал тишину истошный крик, такой близкий и отчётливый, что Онскава невольно отшатнулся. — Беги, пока можешь! Спасайся!

— Вы страдаете… — прошептал мальчик, едва ворочая языком. Горло пересохло, сердце билось где-то в горле.

Эхо подхватило его слова, повторило, исказило, разнесло по лесу. И теперь ему казалось, что за каждым деревом, за каждым кустом притаился враг, готовый наброситься в любую секунду.

Онскава ускорил шаг, почти бегом пробираясь сквозь туман, стараясь не думать о том, что слышит. Это не настоящее. Это только эхо. Только тени прошлого.

Вдруг впереди, в кустах, что-то зашуршало. Мальчик застыл, вытянув фонарь вперёд. Свет дрожал в его руке. Шорох повторился — тихий, осторожный, словно кто-то крался меж ветвей, выбирая момент для атаки. И тут из тумана, медленно, словно всплывая из глубины тёмного омута, появились два больших зелёных круга. Они светились тусклым, болезненным светом и смотрели прямо на Онскаву. Не мигая. Не двигаясь. Просто смотрели.

— Иди ко мне, — произнёс низкий, хриплый голос, идущий откуда-то из-за этих кругов. В нём слышалась насмешка, голод, что-то хищное и древнее.

Онскава отступил на шаг назад, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Кто ты? — выдавил он, и голос его прозвучал тонко, по-детски, испуганно.

— Я пришёл за тобой, — ответил голос, и в нём слышалась такая уверенность, такое спокойствие, словно исход был предрешён.

Мальчик начал медленно пятиться, надеясь, что позади дорога свободна, что он успеет развернуться и бежать. Но зелёные круги увеличивались, приближались, вылезая из кустов. Вместе с ними из тёмной листвы высунулось нечто костлявое — длинный, изогнутый отросток, смахивающий на морду. По краям его виднелись бордовые ошмётки плоти, словно кожа давно сгнила, оставив лишь кости, сухожилия и гниющее мясо. Морда продолжала выползать из тумана. Два огненно-красных огонька вспыхнули на месте глаз — яркие, как угли в кузнечном горне. А ниже раскрылась пасть, полная длинных, кривых клыков, меж которых сочилась зелёная, вязкая слюна, капающая на землю и шипящая, словно кислота.

Это был не дикий зверь. Это было нечто — порождение кошмара, непохожее на осколок той древней войны, что не нашёл покоя и теперь как будто бродил по лесу в поисках живых душ. Ранее перемещяясь по лесу, с таким существом мальчик не встречался.

Онскава развернулся и побежал. Ветви хлестали по лицу. Корни цеплялись за ноги. Фонарь бешено мотался в руке, бросая прыгающие тени на деревья, превращая лес в лабиринт кошмара. Мальчик мчался сквозь туман, не разбирая дороги, слыша за спиной грузное дыхание, топот лап, хруст веток.

Тварь была быстрее. Намного быстрее. Она видела его даже сквозь густую пелену тумана, даже меж переплетённых ветвей. Словно чуяла не глазами, но чем-то иным — страхом, что исходил от мальчика волнами. Онскава петлял меж деревьев, пытаясь запутать след, но зверь не отставал. Дыхание его было всё ближе — горячее, вонючее, пропитанное гнилью и смертью. Вдруг перед мальчиком возникла огромная коряга, покрытая чёрным мхом, скользким и мокрым от вечной сырости. Он попытался перепрыгнуть её, но нога соскользнула на влажном склоне.

— А-а-а! — крикнул Онскава, теряя равновесие.

Он покатился вниз по склону, ударяясь о камни и корни, и с грохотом свалился в небольшую ложбину прямо под корягой. Фонарь выпал из рук и покатился в сторону, его свет замерцал и погас, оставив мальчика в кромешной тьме. Онскава замер, задыхаясь от боли и страха. Над головой нависала коряга — огромная, древняя, источенная временем. Под ней образовалась небольшая пещерка, едва достаточная, чтобы спрятаться.

Мальчик втиснулся в неё, прижимаясь спиной к холодной, мокрой земле, и замер, не смея дышать.

Но сверху раздался звук - тяжёлый, мерный, шаги лап. Тварь подошла к коряге. Онскава слышал её дыхание — прерывистое, хриплое, словно воздух проходил сквозь прогнившие лёгкие. Слышал, как когти скребут по земле. Слышал, как что-то мокрое капает на мох — слюна. Демонический пёс медленно обходил корягу, принюхиваясь, царапая землю когтями. Он искал. Он знал, что добыча где-то рядом. Онскава зажал рот ладонью, пытаясь сдержать дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно снаружи. Тварь остановилась прямо над пещеркой.

Онскава, не выдержав, попытался осторожно отползти чуть глубже — и наступил на сухую ветку. Треск разнёсся по лесу, словно удар грома.

Пёс насторожился и зашипел — низко, утробно:

— Где же ты, маленький змеёныш?

Онскава от ужаса сжался в клубочек, обхватив колени руками. Слёзы жгли глаза, но он не плакал — просто шептал, снова и снова, как молитву:

— Мать, приди! Мама, спаси меня! Пожалуйста… пожалуйста…

Тварь поднесла свой огромный костлявый нос ко входу в пещерку, и Онскава увидел красное зарево глаз, что смотрело прямо на него.

И в этот момент лес пронзил громкий, яростный женский крик. Пёс резко обернулся, зарычал — и через мгновение раздался оглушительный взрыв. Дерево где-то рядом треснуло и рухнуло с грохотом. Послышался собачий лай, полный ярости и боли, и снова тот же ужасающий женский крик — но теперь в нём была не ярость, а боль.