Кикки Влеерне – Amisspe (страница 3)

Онскава вскрикнул и выполз из укрытия. Перед ним, в нескольких шагах, на земле лежал чёрный пёс — огромный, костлявый, без сознания, с дымящейся раной на боку. А рядом, присев на колено и прижимая левую руку к животу, стояла женщина. Светлые волосы, длинные и распущенные. Длинный плащ цвета морской растительности, изодранный и запачканный кровью. Лицо бледное, губы сжаты от боли.

— Мама! Мамочка! — закричал Онскава радостным, исступлённым визгом и бросился к ней.

Женщина, увидев сына, попыталась приподняться, скрывая боль, и на лице её появилась слабая, грустная улыбка.

— Сыночек… Ты жив! Как же я рада… — голос её дрожал. — Голубой флакон в моей сумке. Скорее!

Онскава метнулся к упавшей рядом холщовой сумке, перерыл её дрожащими руками и выхватил маленький голубой флакон, запечатанный воском. Мать выхватила его, сорвала пробку и залпом выпила содержимое. Почти сразу дрожь в её руках утихла. Кровь, сочившаяся из раны на животе, застыла, перестала течь. Мать, хоть и с трудом, но смогла подняться на ноги.

— Солнышко моё! — прошептала она, и Онскава бросился к ней, обнял, уткнувшись лицом в плащ, не сдерживая слёз радости и облегчения.

— Этот пёс тебя поранил, — всхлипнул он.

— Мне уже не больно, — успокоила его мать, хотя голос её был слаб. Она погладила сына по голове, а потом, отстранившись, посмотрела ему в глаза с необычайной серьёзностью. — А теперь послушай меня, пожалуйста. Внимательно.

— Да, мама.

— Как ты знаешь, в этом лесу находится старый колодец.

— Да, я знаю.

— Так вот, — мать сглотнула, и в глазах её мелькнул страх, — на дне этого колодца таится злое нечто. Древнее. Голодное. Оно стремится вырваться в наш мир… и оно уже близко. Вот почему этот пёс явился. Он — лишь предвестник.

— Что нам теперь делать? — исполненный испуга спросил Онскава, хватаясь за руку матери.

— Уходим, сыночек! Как можно скорее идём домой! — Мать попыталась шагнуть, но пошатнулась.

— Я помогу идти, — быстро сказал мальчик, подставляя плечо.

— Не стоит… У меня всё хорошо… — крепко ухватившись за длинную палку, что валялась рядом, мать попыталась идти сама.

Но не прошла и нескольких шагов, как ноги её подкосились, и она упала.

— Мама! — Онскава подхватил её за плечи, не дав удариться о землю. — Пожалуйста, опирайся на меня!

Мать, наконец, кивнула, и они медленно, очень медленно двинулись к краю леса. Онскава поддерживал её, чувствуя, как дрожит её тело, как тяжело даётся ей каждый шаг.

Позади, во тьме, что-то зашевелилось.

Но мальчик не оглядывался. Он просто шёл. Вперёд. К свету. К дому.

Громкий голос — грозный, древний, полный злобы — понёсся по лесу, как набат. Деревья задрожали, их ветви заскрипели, словно в ответ на зов. Ветер поднялся внезапно, холодный и ненастный, разнося по чаще волны тревоги. Это был предвестник. Предвестник чего-то ужасного.

Онскава и его мать, ещё не успевшие выйти из леса, замерли, услышав этот шум. Он нёсся по лесу, словно живой, и в нём чудилось не просто рычание или вой — но призвание. Зов, обращённый к кому-то.

— Мама, что это было? — испуганно спросил мальчик, вцепляясь в её руку.

Мать стояла неподвижно, глядя в глубину леса. Лицо её побледнело. Губы дрожали. Она знала. Она понимала, что означает этот зов.

— Послушай меня, сыночек, — наконец произнесла она, опускаясь на колени перед Онскавой и глядя ему прямо в глаза. — Отправляйся сейчас же домой. Немедленно. И зажги перед дверью огонь Анабу.

— Я не знаю про этот огонь, — растерянно ответил мальчик. — Как мне его зажечь?

— Слушай внимательно, — мать говорила быстро, сжимая его плечи. — Смешай ветки жизненника с цветками синей вербены и китовым жиром. Всё это есть дома, в большом сундуке у очага. Смешай и зажги перед дверью. Огонь должен гореть до рассвета. Когда ты это сделаешь, запри дом на все засовы и выпей «Сон души». Флакон с ним стоит на верхней полке. И до восхода солнца — слышишь? — до восхода не выходи наружу! Это опасно!

— Но… — Онскава почувствовал, как горло сжимается от страха. — Куда ты?!

Мать отвела взгляд, и в её глазах блеснули слёзы.

— Мне надо идти на этот зов, Онскава, — сказала она с горечью, и голос её дрожал. — Я должна. Я не могу не пойти. Но когда взойдёт солнце, я вернусь к тебе. Обещаю.

— Не оставляй меня! — У мальчика по щекам покатились слёзы. Он бросился к матери, прижался к ней, осознавая всем своим существом, что это, возможно, их последняя встреча. — Пожалуйста, не уходи!

Мать обняла его крепче, так крепко, что он почувствовал, как бьётся её сердце. Слёзы текли и по её лицу, капая на волосы сына.

— Моё любимое солнышко, — прошептала она, целуя его в макушку. — Я всегда буду с тобой. Всегда буду любить тебя. Даже если смертельная опасность закует тебя во мглу безнадёжности и отчаяния, знай — моя любовь защитит тебя и укажет верный путь. Всегда.

Онскава почувствовал, как материнская любовь и нежность оставила перед печальной разлукой бесценный подарок ввиде грустного, но такого горячего поцелуя.

— Беги, — сказала она. — Беги и не оглядывайся.

И Онскава побежал.

Дом встретил его темнотой и тишиной. Мальчик ворвался внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Слёзы всё ещё текли по щекам, но он вытер их рукавом и заставил себя двигаться.

Он метнулся к большому дубовому сундуку у очага, распахнул крышку и начал перебирать содержимое. Связки трав, склянки с маслами, мешочки с порошками — всё было здесь, всё, чем занималась его мать, готовя снадобья для жителей деревни.

Вот ветки жизненника — сухие, узловатые, пахнущие мёдом и горечью. Вот пучок синей вербены, цветы которой даже в сушёном виде сохраняли небесный оттенок. Вот глиняный горшочек с китовым жиром, густым и бледным.

Онскава смешал всё в старой медной чаше — осторожно, не торопясь. Потом вынес чашу наружу и поставил прямо перед порогом. Чиркнул огнивом и пламя вспыхнуло — но не обычное, красное или жёлтое. Оно было бирюзовым, холодным и ярким, словно кусочек неба, пойманный в огонь. Оно горело ровно, не мерцая, и от него исходил странный запах — свежий, чистый, отпугивающий тьму.

Мальчик вернулся в дом, запер дверь на все засовы — деревянный брус, железную цепь, крюк. Окна задёрнул плотными шторами. Потом забрался на верхнюю полку и нашёл маленький чёрный флакон с надписью, выцарапанной на стекле: «Сон души». Мать всегда запрещала ему прикасаться к этому зелью. Говорила, что оно опасно. Что его пьют только в крайнем случае. Но сейчас был именно такой случай. Онскава расстелил на полу шерстяную кровать — ту самую, на которой спала мать. Лёг, накрылся одеялом и открыл флакон. Запах зелья был странным — сладковатым, дурманящим, вызывающим ощущение, будто ты не спал несколько дней и вот-вот провалишься в забытьё. Мальчик поднёс флакон к губам и выпил.

Вкус оказался неожиданным — сладким, почти как мёд с травами. Онскава удивлённо поднял брови, но не успел ничего подумать, как веки его отяжелели, и мир поплыл. Он закрыл глаза и провалился в тёмную бездну.

Беспробудная тьма, густая и давящая, окружала его со всех сторон. Но рядом с Онскавой, у его ног, лежал факел — горящий ровным пламенем, дающий слабый свет. Мальчик поднял его и огляделся.

Он стоял в каком-то коридоре. Стены были неровными, словно высеченными из камня. Где-то вдали капала вода — мерно, монотонно.

— Что это за место? — прошептал Онскава, и голос его эхом отразился от стен.

Он двинулся вперёд, держа факел перед собой. Шаги его гулко отдавались в тишине. Вдруг под ногой что-то хрустнуло. Мальчик остановился и опустил взгляд. То, на что он наступил, было больше похоже на палку — только твёрдую, бледную, с красными и грязными пятнами. Сердце его ёкнуло. Это была кость. Холодный пот выступил на лбу. Онскава отшатнулся и ускорил шаг, почти побежал, стараясь уйти как можно дальше от этого места.

Но тут откуда-то издалека донеслась музыка. Пугающая, но невероятно печальная. Словно кто-то играл на скандинавской лире, и каждая нота была пропитана горем.

— Что происходит? — прошептал мальчик, но никто не ответил.

Он шёл дальше, и музыка нарастала, становилась громче, тяжелее, давила на грудь. Вдруг он наступил на что-то жидкое. Сначала он подумал, что это вода. Но когда поднёс факел ближе, увидел цвет. Красный.

Онскава задохнулся от ужаса, но заставил себя идти дальше. Пятнадцать шагов. Двадцать. И тут он увидел её.

Женщина в оборванном платье, с голубым шарфом на шее, стояла впереди, опустив голову. Она была худой, почти истощённой. Волосы спутаны. Руки безжизненно висели вдоль тела.

Дрожь охватила мальчика. Но он не мог остановиться. Словно что-то тянуло его вперёд. Он подошёл ближе. Протянул руку. Поднял её голову. И замер.

Лицо было покусанным, изуродованным. Но глаза — светло-голубые, знакомые — смотрели на него с выражением испуга и боли. Это была его мать.

— Нет! — закричал Онскава и отпрыгнул, роняя факел.

Женщина медленно, с усилием подняла голову сама. Кровь текла из её рта. Она смотрела на сына своими голубыми глазами, полными страдания.

— Зачем… ты… это… сделал? — прохрипела она, захлёбываясь кровью.

— Мама… я не хотел! Я не хотел этого делать! — Онскава рыдал, пятясь назад.

Мать встала. С костяным скрипом повернула голову — слишком далеко, неестественно. И тут на мальчика накатил звук. Топот. Громкий, гулкий, разносившийся эхом по коридорам. Рычание — грозное, ужасающее, нечеловеческое. Онскава закричал.