Кикки Влеерне – Amisspe (страница 1)
Кикки Влеерне
Amisspe
В далёкие времена...
Дальний остров в этих краях носил странное имя — Глём. Говорили, что когда-то он был иным, но старое название кануло в безвестность вместе с теми, кто его помнил. Теперь же он был просто Глём — клочком земли на краю мира, где редкий корабль причаливал к берегу.
По его каменистой окраине, где высокие склоны холмов переходили в отвесные скалы над подземным морем песков, вилась узкая тропа. Протоптанная за долгие годы, она то взбиралась меж серых валунов, то спускалась в ложбины, заросшие жёстким вереском. По ней, пошатываясь от усталости, брел русоволосый мальчик в выцветшей зеленоватой рубахе, перехваченной на поясе сумкой на верёвке. Звали его Онскава — имя редкое и звучное, совсем не похожее на простые прозвания местных жителей.
Поздний вечер опускался на остров. Солнце уже село за край моря, оставив после себя лишь тусклую медную полосу на горизонте. Ветер с запада усилился, неся запах соли, мокрого камня и далёких штормов. Онскава возвращался домой из деревни — единственного на острове людского поселения, что ютилось в низине меж двух холмов, в полудне пути от его жилища. Дорога туда и обратно отнимала почти весь день, и ноги гудели от ходьбы.
Наконец мальчик остановился у придорожного валуна, плоского и широкого, словно сиденье, приготовленное самой природой. Присев, он с облегчением вздохнул и развязал тряпичный узелок, что нес за пазухой. В нём лежала небольшая ячменная лепёшка с варёными окуньками — ещё тёплая, пахнущая дымом очага. Это была плата за его труды. Откусывая понемногу и прислушиваясь к вечерней тишине, Онскава невольно вспоминал то, что случилось сегодня в деревне.
Утром он отправился туда, неся за пазухой склянку с целебным снадобьем — настойкой на горьких корнях и травах, которую готовила его мама. Она была известна в этих краях как знахарка, и к ней обращались, когда хвори не поддавались обычному лечению. Придя в деревню, Онскава остановился перед домом к которому он направлялся. На первый взгляд он ничем не отличался от прочих: невысокий, с деревянной крышей, поросшей мхом, с покосившейся дверью из грубо сколоченных досок. Но едва мальчик переступил порог, он понял — здесь что-то неладно.
— Здравствуйте, милсдарь Вальхорн, — низко поклонившись, произнёс Онскава, едва переступив порог.
В полутьме дома, пропахшего дымом, болезнью и чем-то горьким, стоял высокий мужчина с седеющей бородой и тяжёлым, словно каменным, взглядом. Когда-то он был воином — об этом говорили шрамы на его лице и руках, грубая выправка, привычка держать спину прямо даже здесь, в собственном доме, где не было врагов.
— Здравствуй, мальчик, — отозвался тот с явным пренебрежением в голосе, не поднимая глаз. — Что ты забыл в нашем пристанище?
Он скрестил на груди загрубевшие руки, покрытые многолетними шрамами и старыми ранами — следами сражений, что давно отгремели. Его челюсти были сжаты, и Онскава видел, как в уголках рта дрожит злость, едва сдерживаемая.
— Я принёс вам лекарства, — торопливо начал мальчик, стаскивая с плеч холщовую сумку. Пальцы его дрожали — не от страха, но от волнения. Он достал две склянки, запечатанные воском, и протянул их Вальхорну. — Они помогут вылечить её от заразы.
Онскава кивнул в сторону соседней комнаты, откуда доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание. Там, на узкой постели, застланной грубой шерстью, лежала девочка возраста Онскавы — бледная, с запавшими глазами, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу.
— Пусть она пьёт их по одному глотку утром и вечером, — продолжил Онскава, стараясь говорить спокойно и уверенно, как учила его мать. — И…
— Мне не нужны твои бутылки, — резко оборвал его Вальхорн.
Его голос прозвучал глухо, почти беззвучно, но в нём слышалась такая боль, что Онскава замер на месте.
— Но моя мать хочет помочь вам в вашем горе! — выпалил мальчик, не в силах сдержаться. — Она знает, как лечить эту болезнь! Если вы не дадите ЕЙ снадобья, она…
Он осёкся. Вальхорн смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом — взглядом человека, который уже потерял слишком много.
— Нам не нужны твои чёртовы бутылки! — внезапно взорвался Вальхорн, и голос его, прежде глухой и сдавленный, наполнился яростью. — Подачки твоей проклятой матери! Ты принёс мне эти яды и думаешь, что я приму их? Что позволю влить это… это варево в горло моей дочери?!
Он шагнул вперёд, нависая над мальчиком всей своей грузной фигурой. В полумраке избы его лицо казалось искажённым, почти звериным.
— Но ведь я хочу… — начал было Онскава, пытаясь совладать с дрожью в голосе.
— Да знаю я, чего ты хочешь! — не дал ему договорить Вальхорн, и теперь он уже кричал во весь голос, так что где-то в углу дома тревожно зашуршала мышь, а из соседней комнаты донёсся слабый стон. — Ты хочешь не вылечить её этой мерзостью, а добить! Убить этой хворью, ХВОРЬЮ, в которой, между прочим, виноват ТЫ! Ты и твоя ведьма-мать!
Вальхорн дышал тяжело, словно после долгого бега. Кулаки его были сжаты так, что костяшки побелели. Лицо налилось кровью. Онскава видел в его глазах не просто гнев — там была настоящая ненависть, вскормленная горем и бессилием.
— Я… — Мальчик попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.
— У тебя глаза дьявола! — прорычал Вальхорн, наклоняясь ещё ниже и глядя прямо в лицо Онскаве.
Онскава отступил на шаг, прижимая склянки к груди. Сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Но он не опустил глаз. Не побежал. Вместо этого он сглотнул и произнёс — тихо, но твёрдо:
— Она дорога мне. И я хочу вылечить её.
Эти слова прозвучали в тишине, словно удар колокола. Вальхорн замер. Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? недоверие? — но тут же погасло, уступив место прежней злобе.
— Ты одурманил мою дочь! — Вальхорн схватил Онскаву за ворот рубахи и рывком притянул к себе. Его лицо было в нескольких вершках от лица мальчика, и Онскава чувствовал его горячее, тяжёлое дыхание, пропитанное горечью и чем-то спиртным. — Увёл её в лес! В тот лес, где бродят призраки и гниют болота! Ты заразил её этой… этой мерзкой хворью, что сейчас пожирает её изнутри!
Пальцы его впились в ткань так, что костяшки побелели. Онскава попытался отстраниться, но хватка была железной.
— Она была здорова! — продолжал Вальхорн, и голос его дрожал от ярости и боли. — Совсем здорова, понимаешь?! Румяная, весёлая, бегала по двору, пела песни! А потом пришла домой вся в грязи, с лихорадкой, бредила по ночам! И всё из-за тебя!
Голос его сорвался. В углах глаз блеснула влага — быстрая, почти незаметная, но Онскава увидел. И понял.
Это не просто гнев. Это отчаяние человека, который боится потерять последнее, что у него осталось.
— Я как солтыс нашей деревни, — голос Вальхорна прозвучал твёрдо и холодно, словно удар молота по наковальне, — запрещаю тебе впредь появляться в нашем поселении. Ступишь хоть на шаг за последнюю изгородь — прирежу как последнюю свинью!
Онскава не стал ждать продолжения.
Развернувшись, он бросился прочь из дома, едва не зацепившись за порог. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвётся. Ноги сами несли его — мимо покосившихся изгородей, мимо кузницы, мимо домов, из окон которых уже высовывались любопытные и недоброжелательные лица.
— Это он! — раздался чей-то крик позади. — Этот мальчишка заразил дочь солтыса!
— Ведьмин отродок!
Онскава обернулся на бегу — и похолодел. Из-за угла дома выскочили несколько мужчин и подростков. Один поднял с земли камень. Другой схватил палку.
— Гони его! Прочь из деревни!
Первый камень просвистел мимо уха мальчика и со стуком отскочил от забора. Второй ударил в спину — не сильно, но больно. Онскава задохнулся от страха и рванул вперёд изо всех сил.
Дорога петляла меж домов, спускалась к мосту через ручей, поднималась обратно. Земля под ногами была скользкой после недавнего дождя. Где-то впереди раздался звон колокольчика и грубый окрик:
— С дороги, малой!
Онскава вскинул голову — и замер в ужасе.
Прямо на него, на полной скорости, неслась телега, запряжённая крупной гнедой лошадью. Возница — краснолицый мужик в грязной безрукавке — дёргал вожжи, но кобыла, испуганная криками толпы, мчалась во весь опор. На телеге громоздилась гора кочанов капусты, едва удерживаемая верёвками.
Мальчик попытался увернуться, но ноги подкосились. Он едва успел перебежать, как споткнулся о переднюю ногу лошади — та шарахнулась с испуганным ржанием — и рухнул плашмя на землю.
Грязь, размокшая и холодная, хлюпнула под ним. В ту же секунду сверху с громким стуком посыпались кочаны капусты — верёвка на телеге лопнула, и весь груз обрушился на дорогу. Один кочан ударил Онскаву по плечу, другой покатился к голове. Мальчик задыхался, пытаясь выбраться из-под зелёной кучи, руки скользили по мокрым листьям.
— Ведьмёныш! — крикнул кто-то из преследователей, и новый камень шлёпнулся в грязь рядом с его рукой.
С трудом поднявшись на ноги, весь перепачканный, с саднящим плечом и разбитым коленом, Онскава оглянулся. Толпа деревенских жителей — человек десять, не меньше — неслась к нему. Кто-то размахивал вилами. Кто-то — граблями. На лицах читалась ярость, страх, ненависть.
Не раздумывая, мальчик рванул прочь — прочь из деревни, в сторону холмов, туда, где начиналась дикая земля.