Кидж Джонсон – Тропой Койота: Плутовские сказки (страница 50)
Страстный филателист, он рассказал Элис о «марках-синдереллах»[92], особой разновидности марок, создаваемых коллекционерами от имени почтовых служб вымышленных стран.
Уж если Филипп Уайлдер не может поехать в Европу, пускай Европа сама придет к нему в гости!
Взявшись за телефон, Элис позвонила Джордану Гибсону в Мадрид, штат Мэн, и своей лучшей подруге Эмили Макфи из Лиссабона, штат Мэн. Сам Адам жил в Париже, штат Мэн, Кейт и Джозеф Гошены – в Берлине, Нью-Гэмпшир. На всякий случай позвонила Элис и Дикинсонам, Элли с Кристофером, из Мехико, штат Мэн, словом, рассказала о Конкурсе Синдерелл всем, кому могла.
В ту ночь любой, оказавшийся высоко в небе над Мэном и Нью-Гэмпширом и поглядевший вниз, увидел бы в Мадриде, Лиссабоне, Париже, Берлине и Мехико куда больше крохотных огоньков, чем обычно. Все трудились, не покладая рук. Никто не желал ложиться, не завершив синдереллы, которая перенесет больного юношу поближе к его мечтам.
Первым к Элис со своей синдереллой явился Джордан Гибсон. Увидев его в рабочем комбинезоне, Элис обрадовалась: вдовец, он как-то пригласил ее на свидание, поужинать печеной треской, и вместо того, чтобы хранить добрые приятельские отношения, вдруг начал вести себя, будто сопливый юнец. Как будто теперь, когда оба овдовели, одного того, что он живет по соседству с Рейнджели, достаточно, чтоб пожениться и разрушить дружбу! Галстук-ленточку бантом завязал, челку бриолином намазал и зачесал так, что все морщины на лбу видны…
– О господи, Джорри, – сказала Элис, – ну и вид! Как персонаж из «Бонанцы»[93]!
– Аккуратнее, Элли, – ответил он. – Хоть бы чувства мои пощадила!
Обоих охватило веселье пополам с ужасом: о чем они только думают?
Его марка-синдерелла с надписью «Мадрид, штат Мэн», оказалась небольшим куском гипсокартона с вырезанным из журнала лосем. Поверх изображения зверя были наклеены детали костюма матадора – в том числе матадорская шляпа-монтера с мышиными ушами, сдвинутая слегка набекрень. Довершала коллаж обмотка из ленточек пищевой пленки, изображавшая мэнский дождь.
– Джордан, – восхитилась Элис, – да ты у нас просто Пикассо!
– Спасибо на добром слове, дорогая, – сказал он, чмокнув ее в лысинку на макушке.
Филиппа подняли и вынесли из комнаты, а затем Ранги услышал шум мотора. Они куда-то ехали. Куда бы это? Дорога, по большей части, была гладкой – машину только изредка потряхивало.
До ушей Ранги донеслось слово «радиация», и тут же все вокруг – вихрь клеток и нот – засверкало и оцепенело, будто кто-то электрическим выключателем щелкнул. Казалось, сердце Филиппа превратилось в батут. Резкий толчок швырнул Ранги о грудную клетку с такой силой, что он пролетел сквозь тонкую защитную завесу музыки, мимо спасительного туннеля, ведущего к уху, миновал горло… Встрепенувшись от неожиданности, Чудовищная Медуза хлестнула щупальцем, чтобы схватить его, но промахнулась, маленькие жуткие клетки либо растворились в ярком свете, либо слиплись друг с другом, а ноты арфы образовали туннель, ведущий в Филиппов мозг. Звуки тонули в его памяти, и Ранги не успевал хватать их! Но как же так? Это же его ноты, это же он сидел в чулане, взаперти, это в его груди играла арфа!
Кипя от ярости, судорожно корчась от яркого электрического света, Чудовищная Медуза метнулась вверх, и Ранги оказался в ловушке позади глаз Филиппа. Сквозь узкое горло чудищу не пролезть, но и Ранги больше деваться некуда.
Часть волосяных луковиц Филиппа погибла. Ранги швырнул вверх несколько нот, поднявшихся над кожей головы черной щетинкой, но тут же заметил, что и собственная его шкура линяет, облезает на глазах.
Войдя в спальню с пакетом «Федерал Экспресс», Софи разорвала обертку и выставила на стол ряд картинок. Дина важно расхаживала по комнате, Филипп сидел на кровати. Рядом с Филиппом, держа его за руку, пристроилась рыжеволосая юная девушка в синей джинсовой юбке, розовых резиновых шлепанцах и футболке, такой же полосатой, как плед. Подружка Филиппа? Ранги пришел в ярость. Как она может игнорировать его крики о помощи? Ведь рыжим положено держаться друг дружки! А его шкура – по крайней мере, то, что от нее осталось – имела куда более яркий, роскошный оттенок, чем ее волосы!
– Бабушка Элис устроила конкурс синдерелл, а ты, Филипп, будешь судьей, – объявила Софи. – Если уж ты не можешь посетить мировые столицы, столицы придут к тебе сами. Выбирай. Которая нравится больше всех?
– Рыжая, вытащи меня отсюда! – заорал Ранги.
– О, давайте посмотрим на Париж, – со смехом сказала Марта.
Ранги сердито нахмурился. Рыжая указывала на картинку с белками в расшитых блестками костюмах, раскачивающимися на трапециях (Ха! Он, Ранги, может прыгать с ветки на ветку без всяких липовых устройств!) среди еловых ветвей, как в Цирке дю Солей. Ель была острижена под Эйфелеву башню. Зубчики по краям картинки давали понять, что это марка. В правом верхнем ее углу значилось: «39 центов (грабеж средь бела дня!)», а понизу тянулась надпись «Париж, штат Мэн». Вдобавок, кто-то выколол белкам глаза и заменил их блестками.
– Думаю, тут приложила руку твоя бабушка, – сказала Софи.
– Так и слышу ее голос: «Вот вам, мерзкие твари! Глядя на меня, вы должны слепнуть!», – согласился Филипп.
Что ж, именно это Ранги говорил чудищам, заполонившим тело Филиппа, не так ли? Однако эти не ослепли. Только разозлились.
Марта так стиснула руку Филиппа, что его кровь заструилась быстрее, мощнее, Чудище малость отнесло в сторону, и толика ее любви достигла Ранги. Чудище тут же взревело и вернулось на место, но все же нельзя было не признать: Марта сумела послать Ранги чуточку Рыжины.
На следующей марке был изображен матадор, покрытый полосками блестящей пластиковой пленки. От этакой близости к миру животных Ранги едва не прослезился.
– Дождь! – воскликнула Софи. – Обычно мэнских дождей за пределами Мэна днем с огнем не найти.
– Если только один из них не явится к нам сам! – добавила Марта.
– Поглядите, что у нас тут еще, – заметил Филипп. – Германия.
На марке с надписью «Берлин, Нью-Гэмпшир», в 52 евро номиналом, был изображен черничник в окружении обломков стены.
– Это ведь от Гошенов? – сказал Филипп. – Помнишь, как мистер Гошен пытался соорудить бетонную купальню для птиц, а она развалилась на части?
– Помню, как же, – подтвердила Софи. – Песка переложил.
Ох, боже ты мой, теперь у Софи на глазах слезы! Если так пойдет дальше, тут Ранги и конец.
– Может, из Нью-Гэмпшира не считается?[94] – сказала Марта.
Но Филипп возразил:
– Ну и что? Самое веселое в путешествиях – отклонения от изначального маршрута!
Гибискус за окном качнулся, склонился, чтоб разглядеть синдереллы на столе получше.
На марке из Лиссабона, штат Мэн, красовались катера и весельные лодки. Взглянув на нее, Марта воскликнула, что и американский, и европейский Лиссабон славятся водой – неважно, озерной, речной или морской.
И, наконец «Мехико, Мэн» – лось, пляшущий под маракасы.
– Все они просто прекрасны, – сказал Филипп. – Настолько, что даже глаза разбегаются.
Марта поцеловала Филиппа в лоб, коснувшись губами Ранги.
– Победителя выбрать нелегко, – продолжал Филипп, прикрыв глаза, так что и Берлин, и Лиссабон, и Мадрид, и Мехико с Парижем исчезли из виду. – Все они вместе и каждая в отдельности – настоящее чудо.
Один, в ночной темноте, при помощи ночного зрения обитателя джунглей, Ранги вместе с Филиппом смотрел на лося под прохладными струями пластикового дождя. Но отчего он сам словно опутан лентами звуков арфы? Оглянувшись вокруг, Ранги увидел ее – музыку, струящуюся из памяти Филиппа. Его воспоминания вернули творение Генделя к жизни! В дождике нотных фраз медленно, будто полупрозрачные кинокадры, плыли вниз и другие образы прошлого.
Вот бабушка Элис – здесь, в Калифорнии, много лет назад… А вот Филипп – тощий, взъерошенный – держит на коленях Ранги, а за окном машины мелькают поля артишоков. Отец Филиппа за рулем, справа от него – Софи. Вся семья едет в Кармел, играя в старую игру «На что похожа вон та тучка?». Бабушка Элис на заднем сиденье кричит, что тучки похожи на вату, а Рэй говорит:
– Да это же борода, которую я нацепил, когда изображал Санту на том дурацком рождественском празднике у фермеров, растящих артишоки!
Филипп никак не мог придумать, на что похожа хоть одна из небесных странниц, пока Ранги не запел «Куплеты тореадора» из «Кармен», напомнив Филиппу об испанских танцах.
– Кастаньеты! – завопил Филипп.
– А-а! Так вот откуда берется гром! – подхватила бабушка Элис.
А Рэй сказал:
– Фил, не мог бы ты разглядеть там лобстера с огромными клешнями? Я голоден, как волк!
Потянувшись за воспоминаниями о тучках-кастаньетах, Ранги ухватил и пригоршню нот концерта для арфы… и вдруг обнаружил, что под ногами мокро, совсем как в тропическом лесу. Вода быстро прибывала, поднялась до щиколоток, а вскоре и до самого пояса: Филипп плакал. Слезные протоки раскрылись, слезы текли ручьем.
О! Ранги крепко стиснул кулак с горстью изловленной музыки. Сквозь открытые слезные протоки он может выскользнуть наружу и спастись, и большая часть Генделя останется при нем!
Он оглянулся на Чудище, караулившее горло. Медуза подрагивала, колыхалась, опьянев от света, а под ее крылом мало-помалу скапливалась целая армия медуз-малышей.