Кидж Джонсон – Тропой Койота: Плутовские сказки (страница 49)
Он начал сочинять собственную мелодию для ксилофона, выстукивая ее на ребрах хвостиками шестнадцатой ноты, но вскоре остановился. Прямо у него на глазах стайка похожих на шарики клеток замерцала, побелела и окружила целую ноту. Любопытно. Разбив ноту вдребезги, клетки проглотили осколки, разом потолстели, оживились.
Тут самая крупная из мерцающих клеток заметила Ранги. Сожрав ноту до, она подхватила несколько линий нотного стана, обвешалась ими, как щупальцами, и превратилась в Чудовищную Медузу.
И устремилась сквозь ток крови прямо к Ранги.
Ранги поспешно шмыгнул в щель меж ребер Филиппа и обнаружил целое стадо дрожащих нот, жмущихся к сердцу. Стоило ему улечься в их ворох, ноты брызнули в стороны и залепили щели в грудной клетке. Прозрачная преграда мерцала, подрагивала, но не пускала Чудовище внутрь – ведь даже в разрозненных нотах есть своя красота, отталкивающая безобразное. Глядя сквозь их тонкую вуаль, Ранги задрожал от ужаса: Чудовище изо всех сил хлестнуло щупальцами по ребрам и щелям, залепленным музыкой Генделя. Вокруг Чудовищной Медузы собрались белые шарики помельче и тоже пустили в ход щупальца. Кому-то из них удалось прорвать брешь в музыкальной завесе, но Ранги швырнул в прореху си-бемоль и залепил ее вновь.
Но как же выбраться из этой новой клетки? Медузы, хихикая, потянулись к туннелю, что вел от Ранги наверх, к уху Филиппа, к пятнышку света, сверкающему, как новенькая монета.
Медуз становилось все больше. Дыхание Ранги участилось. Вот к ним подплыли еще несколько медуз, а за ними еще стайка. Ход назад, в комнату сделался на миллиметр у́же.
На два миллиметра.
На три.
Еще немного, и они перекроют путь к спасению наглухо! Между тем Чудовищная Медуза колышется, вибрирует там, по ту сторону грудной клетки.
Ранги съел ноты до, ля, соль и ми, но это только напомнило ему тот день, когда Филипп выиграл чемпионат штата Калифорния по правописанию. Софи испекла лимонный торт, придала ему форму пчелы[88] с шоколадкой «Кисс» вместо жала и заморозила. Собравшиеся соседи наперебой поздравляли Филиппа, уверяли, что он далеко пойдет, а Ранги вдохновенно наяривал «Полет шмеля», а когда закончил, все зааплодировали, и сам Филипп тоже – он никогда не боялся делиться славой. Кланяясь публике, Ранги свалился с кухонного стола, и не кто иной, как Филипп, спас его от падения на пол…
Опустив голову на сердце Филиппа, Ранги тихо заплакал. Должно быть, Филипп все еще очень любит его. Сердце храбро отстукивало свой мерный ритм, успокаивая, убаюкивая Ранги, но, прежде чем уснуть, он отыскал форшлаг и почистил им зубы – как все приличные приматы (а не мерзкие медузы), Ранги всегда тщательно следил за собой.
Сердце Филиппа пылало огнем.
Фабричный шум заглушал
Засушенный молодой артишок очень похож на обезьянью лапку. А если найдешь обезьянью лапку, разве она не должна исполнить три желания? «Желание номер первый, – подумала Софи. – Хочу, чтоб Рэй заболел и остался дома в тот день, когда отказал двигатель его самолета. Желание номер второй: пусть для Филиппа свершится чудо. Желание номер третий: если уж кто-то из нашей семьи непременно должен уйти, пусть это буду я».
– Милая, – заговорила Мириам Руис, начальница Софи, – езжай-ка ты домой.
Неиспользованных дней отпуска по болезни у Софи накопилось едва ли не на месяц. Мартин, Клара, Мириам и остальные вручили ей чек – небольшую финансовую помощь. Софи обняла каждого. Хватило бы и того, что все они согласились взять на себя ее долю работы – до тех пор, пока будет нужно. Причем никто не сказал: «пока твой единственный сын не умрет».
Домой она поехала не напрямик – не через поля, а в объезд, по Тихоокеанскому шоссе. Морская гладь была покрыта кружевами пены – казалось, рой мотыльков атакует тончайшее белое покрывало поверх бирюзовой простыни.
Вернувшись домой, Софи заглянула к сыну. Филипп ворочался с боку на бок, беспокойно метался, держась за живот. Ранги исчез.
– Дина! – В окрике отчетливо слышался всхлип. – Ты что с Ранги сделала?!
Кошка выгнула спину, прыгнула вбок и скрылась под кроватью.
– Не бойся, малыш, – шепнула Софи Филиппу на ухо, – мы справимся. Я много слышала, как люди одолевали лейкемию.
При виде этих звуков – округлых, дрожащих целых нот, горохом сыплющихся вниз по туннелю, что вел к уху Филиппа, Ранги в ужасе вытаращил глаза. Правда, по пути падающие ноты растолкали в стороны немало ужасных клеток, но на их место тут же подоспели новые. Чудовищная Медуза по ту сторону грудной клетки захохотала. И не только над тем, что Ранги оказался в ловушке. Теперь он знал, кто эти чудища, а от этого было куда страшнее.
Склонившись над кюветой с закрепителем, Элис пошевелила отпечатанные снимки кухонными щипцами. Щипцы совсем почернели: когда-то, на Рейнджелийском Лосином Фестивале, при помощи этих самых щипцов, ей довелось изжарить почти сотню кур кряду. Как хорошо, что фотолаборатория устроена здесь, в прачечной, а не в подвале! Со сломанной ногой по лестницам не погулять, а между тем Элис не терпелось отпечатать отснятое и отослать фото в Калифорнию, порадовать Филиппа. Опершись на костыль, она переступила с ноги на ногу. Тело казалось тяжелым, будто камней за ужином наелась. Ее седые волосы были собраны в узел и заколоты годичной давности палочками из китайского ресторанчика «Сун Кин». Вот напасть: со сломанной голенью и в Калифорнию не полететь, и даже до города не дорулить!
Встряхнув кювету, она полоснула злобным взглядом снимок с рыжими белками, стрекочущими на нее с ветки пышной ели. Снимала, лежа на спине. Приняла пень в зарослях за лося, поспешила заснять его, споткнулась – и вот, пожалуйста. Этот проклятый, дурацкий перелом…
В бессильной злости Элис ткнула щипцами в беличью морду, расцарапав эмульсию, и тут зазвонил телефон.
– Алло?
Прозвучало это не слишком приветливо, но уж очень тоскливо выглядела просторная, насквозь продуваемая сквозняками кухня, обвисший баннер «Поздравляем, Филипп!» на стене и сморщившиеся воздушные шары с разноцветными надписями
– Мама?
– А-а, Софи! Звонишь попросить прощения? Ну и подвел же меня этот твой рецепт сангрии! Мы с Эмили Макфи решили, что на вкус она совсем как фруктовый пунш, и выпили столько, что весь вечер пытались взять верхние ноты из «Доброго старого времени»[91]. Конечно, весело было, но голова наутро…
Ну, вот-те здрасте! Сама разболталась хуже рыжей белки! Обычно Элис любила подшучивать над дочерью, давным-давно, в молодости, бросившую веселый Мэн, чтобы отправиться в Калифорнию, сделаться хиппи, выйти замуж и навещать мать лишь пару раз в году… но сейчас не время было треп разводить. Ей просто не хотелось услышать дурные новости.
– Мама! Кажется, Филиппу хуже. Да что там «кажется» – ему вправду хуже!
Голос Софи задрожал. Все, что она держала на сердце, выплеснулось наружу и хлынуло по телефонным проводам прямо в ухо Элис.
Элис взглянула в окно, на грядки черники. В части растений Филипп – настоящий волшебник, и она думала спросить его, почему ягоды так страдают от паразитов, когда он приедет на прощальную вечеринку. Похоже, на варенье этим летом рассчитывать не стоит.
– Ма! Ты меня слышишь? Как твоя нога?
– Лучше, чем все остальное, дорогая, – ответила Элис. – Пожалуйста, передай Филиппу, что я его очень-очень люблю.
Остатка разговора Элис почти не запомнила. Распрощавшись и повесив трубку, она распахнула окно и запустила ложкой в белку на дереве. Злодейки! Гадины ползучие! Ложка прошла мимо цели на целую милю, и белка разразилась оскорбительным стрекотом. И отчего только все соседи так гордятся любовью к животным? Животные… Ха! Вредители! Партизаны лесные!
Постучавшись в заднюю дверь Элис Гарднер и не получив ответа, Адам Драббл вытер грязные подошвы о резиновый коврик, украшенный королевской лилией, поставил у порога коробку с продуктами (сверху, как всегда, лотерейный билет: Элис так любит схватить его, соскрести серебристую краску и устроить ему сущий ад за то, что билет опять оказался пустым) и на цыпочках вошел внутрь. Уж не кажется ли ему? Или ее коллекция «лосиных» украшений – керамических подставок для книг, кухонных полотенец, дверных доводчиков и ручек – размножилась за ночь?
– Миссис Гарднер! – окликнул он хозяйку. – Я ваш заказ привез!
Хозяйка сидела в покойном аннинском кресле, стиснув обеими руками костыль и низко склонив голову. Узел волос на ее макушке наполовину распался, палочки для еды торчали из него в стороны, будто лосиные рога, плечи вздрагивали от рыданий.
– Миссис Гарднер! – Присев перед ней, Адам погладил ее руку. – Это вы из-за внука? Мы так ждали праздника в его честь…
– Нет, я плачу из-за того, что на пробах в балетную труппу облажалась.
Адам невольно заулыбался.
– Послушайте, голубушка, – сказал он, – у меня идея.