Кидж Джонсон – Тропой Койота: Плутовские сказки (страница 43)

Я оторвала взгляд от месячной давности номера «16»[78], оставленного кем-то в Ландромате, и посмотрела через улицу.

– «Шик»? – сказала я. – Да кто в наше время так говорит?

– Моя сестра, например.

– Может, она и Пэта Буна до сих пор слушает?

– Ты просто возьми да глянь.

– На кого?

– Вон, у входа к Эрни.

Снова взглянув через улицу, я сама себе удивилась: как я могла его проглядеть? Его черные волосы блестели, лоснились, будто вороньи перья, а еще были невероятно длинны – длиннее, чем у нас с Сандрой, а ведь мы их носили заметно ниже плеч. Как и остальные парни, ошивавшиеся у входа в бильярдную, одет он был в джинсы и футболку, только джинсы – клеш, а на футболке – зеленый лист марихуаны во всю грудь.

И, как уже заметила Сандра, красив он был – просто обалдеть.

– Наверное, из тех самых «хиппи», о которых столько разговоров, – сказала Сандра.

Я так не думала, хотя сама не понимала, почему. Может, из-за ковбойских сапог тисненой кожи и ясности взгляда, брошенного в нашу сторону. Разве хиппи не шляются круглый год босиком, да еще – кстати о картинке у него на груди – в хлам укуренными?

– Может, это и хорошо, – добавила Сандра. – У них, говорят, веселье, свободная любовь и все такое, верно? А у меня и того и другого навалом, для такого-то парня.

Мне захотелось напомнить, что за все на свете так или иначе нужно платить. Особенно за любовь. Но тут взгляд этого парня на долгий миг задержался на мне. Во рту разом пересохло, все тело охватил какой-то чудной жар.

Сидевшая рядом Сандра захихикала.

– О, боже мой, прямо на нас смотрит!

Она склонила голову, спрятала лицо под волосами, но я выдержала его взгляд и не отвела глаз, пока он не отвернулся сам.

Парни вроде него в Тартаун заглядывают редко. Все прочие из нездешних – тоже, но вот такие парни – особенно.

Наш район называют Тартауном[79] за то, что тут все дома, кроме двойных трейлеров, обшиты вместо сайдинга толем. Сами понимаете, что это за место. Район бедноты. Трущобы. Дыра. Если пойти к югу от центральной площади, разницу видно сразу.

Этак около Хендерсон-стрит в глаза начинают бросаться старые холодильники под навесами для машин, кусты чертополоха, гордо растущие посреди голых, вытоптанных газонов, а может, и доберман со злобным взглядом, сидящий на цепи у старого вяза с кольцом содранной собачьей привязью коры вокруг ствола. К тому времени, как дойдешь до Джексон-стрит, во дворах появятся и машины на кирпичах вместо колес, и ржавые трейлеры вместо домов, и мусор, порхающий по ветру над асфальтом.

И, ясно дело, старые дощатые домишки, обитые толем вместо сайдинга, хотя некоторые ухитряются где-то разжиться алюминием или вагонкой, чтобы украсить фасад.

Репутация у нас, у местных, конечно, скверная: принято думать, будто все наши парни сплошь драчуны и подонки, а девчонки и врезать могут при случае, и ноги раздвинут охотно – особенно за деньги. А еще говорят, что у нас в любое время суток что угодно достать можно, от выпивки до дури на любой вкус – если, конечно, хватит духу заглянуть в наш район за товаром.

Да, доля правды в этом есть, но большая часть – просто фасад, защитная маска, чтоб «чистенькие» держались подальше. Кто родился в бедности, тот знает, как быстро можно превратиться в мишень для нападок, если ребята вокруг думают, будто жизнь в уютном доме, при родителях, имеющих работу, каким-то манером делает их лучше, чем ты. И фиг ты с этим что сделаешь. Но если сумеешь хоть малость их напугать, дело, по большей части, обойдется пакостными сплетнями – и то за спиной. Ну, разве что враги большой толпой соберутся. В толпе они чуточку смелеют.

Конечно, я не говорю, что наша «крутизна» – сплошные выдумки. Как к тебе относятся, кого в тебе видят, тем в конце концов и станешь – вопрос только во времени. Но с самого-то начала никто таким не бывает. Это как с собаками. Обращайся с псом плохо, бей его изо дня в день – рано или поздно бросится. Вот так же и мы – те, кто растет в Тартауне.

Да, есть среди нас и действительно скверные ребята, и скверных родителей тоже хватает. Но большинство здешних просто бедны, а бедность не обязательно делает человека плохим. Мой папка – безработный, однако не пьет и руки на нас с мамой в жизни ни разу не поднял. Просто настоящей работы здесь нет. Ни у кого из живущих в Тартауне. Перебиваются люди случайными заработками, в сезон урожая нанимаются на уборку фруктов и овощей, зимой чистят от снега городские улицы – все, что угодно, лишь бы еда на столе была.

А еще ребятам, живущим в таком районе, заняться особо нечем. Нет у нас под боком ни уютного сода-бара, ни городского парка для гуляний. Есть только бильярдная Эрни да этот самый Ландромат, прачечная самообслуживания.

Сказать по правде, мы не тоскуем о том, чего никогда не имели. Нам одного хочется – чтобы к нам не совались. Поэтому, когда на нашу территорию забредает кто-то чужой, вроде этого красавчика-хиппи… что ж, он сам напрашивается на то, чтоб стать для нас развлечением – скажете, нет?

– А Трэвису-то как невтерпеж задницу ему надрать, – заметила Сандра.

Я кивнула. Может, сам бы он и не справился, но сегодня с ним околачивалось с полдюжины дружков. У пришлого чужака не было ни единого шанса.

К Трэвису я всю жизнь была равнодушна, хотя он, к сожалению, ко мне относился иначе. Он как будто собрал в себе все самое худшее, что только есть в Тартауне. Густо намазанные бриолином волосы зачесаны на затылок под Элвиса, «утиным хвостом», сам – коренастый, крепкий, задиристый и при том без капли воображения. А вот этому длинноволосому воображения явно было не занимать. Правда, сама не знаю, отчего мне так показалось. Может, оттого, что он полностью завладел моим?

– Давай послушаем, о чем они там говорят, – сказала я.

Оставив номер «16» на пластиковом столе у входа в Ландромат, я вышла наружу. Сандра двинулась за мной. Мы перешли улицу и остановились у витрины бильярдной Эрни. Стекло обросло такой коркой пыли и грязи, что внутрь не заглянуть – даже вечером, когда внутри горит свет, а снаружи темно. Стоя здесь, мы оказались достаточно близко ко входу, чтобы все видеть и слышать.

– Ага, – говорил Трэвис чужаку, – так вот, у нас здесь таких, как ты, не любят.

Может, длинноволосый был полным лопухом, а может, не в меру храбрым, но дать слабину перед Трэвисом явно даже не думал.

– Это каких же? – спросил он. – Тех, у кого волосы черные?

Голос его мне понравился – такой слегка картавый выговор, совсем как у солистов из английских групп на «Шоу Эда Салливана». Нет, не британский акцент, просто какой-то необычный. Приятный.

– Не черные, а длинные, умник, – сказал Трэвис.

– Ничем не могу помочь.

– Мог бы постричься и не ходить, как девчонка.

Чужак пожал плечами.

– Постричься – опять отрастут. А чем тебе девчонки не нравятся?

Тут он взглянул на нас и подмигнул. Сандра захихикала, а у меня отчего-то перехватило дух.

– Ты чо, типа лучше всех? – спросил Трэвис, оглянувшись на дружков.

Те ухмыльнулись в ответ. Казалось, воздух сгустился от напряжения. Вот-вот в ход пойдут кулаки. И это, похоже, было понятно всем до единого, кроме чужака.

– Слышь, кореш, а имя у тебя есть? – продолжал Трэвис.

– О, вот это сойдет.

– Что пойдет?

– «Кореш». Сойдет вместо имени. А тебе зачем?

Трэвис улыбнулся. Эту улыбку я видела не раз – за секунду до того, как он отвесит пинка собаке или выпишет по зубам кому-нибудь из школьных остроумцев.

– Предпочитаю, – сказал он, – знать, из кого сейчас дерьмо вышибу.

– А я-то думал, ты в бильярд хочешь сгонять.

Много я разного видела, но такого… Все так и остолбенели, глядя на него и пытаясь понять, что он задумал. Даже Трэвису, несмотря на злость, сделалось любопытно.

– Ты наркоты, что ли, наглотался?

– Наверное, нет. Ты о чем-то вроде никотина или кофеина?

– Чего?

– Ты про сигареты с кофе?

– Это же не…

– Честно говоря, я бы ни от того, ни от другого не отказался. И в бильярд бы сгонял партию, – с улыбкой сказал чужак. – Ну, прежде чем ты дерьмо из меня вышибешь.

– Ты хочешь со мной сыграть?

«Кореш» пожал плечами.

– Хоть с тобой, хоть еще с кем – лишь бы играть умел.

Своим мастерством Трэвис гордился и устоять перед вызовом не мог. Он устремил на Кореша тот самый фирменный взгляд крутого парня, подцепленный из бесконечных телевизионных спагетти-вестернов: глаза сощурены, на губах усмешка под Элвиса. Конечно, Клинтом Иствудом ему в жизни не бывать, но в глаза ему этого еще никто не говорил.

– Сколько ставишь? – спросил он.

– На деньги не играю. Проигравший заплатит за стол.

– Добро. Идем, лопух.

Трэвис шагнул к дверям бильярдной, но Кореш даже не сдвинулся с места.