Кейтлин Бараш – Одержимость романами (страница 45)

– Хорошо, конечно. Если ты хочешь, я готова.

Выбираю несколько абзацев, недавно написанных об Уэльсе. О Розмари там ни слова. Я делаю глубокий вдох:

– Во время полета я представляла себе угрюмые болота, туманные зеленые холмы, валлийскую прохладу. Не надо мне никаких пальм, они усложняют всю картину. Я спускаюсь вниз за стаканом воды и в тихом сумраке кухни едва не прохожу мимо матери моего парня, которая грызет яблоко, сидя на табурете у стола. – Я делаю паузу. – Мне продолжать?

Его взгляд устремлен на записную книжку. Она моя сообщница.

– Эмм, это немного личное, чтобы быть комфортным. Но продолжай.

– Если мой парень спустится по лестнице и будет наблюдать за нашим разговором, он обратит внимание на наше взаимодействие. Наличие или отсутствие химии между нами повлияет на его восприятие меня. – Я переворачиваю страницу. Мое тело гудит. – Меня снова тошнит. Мать моего парня встает и обнимает меня. Она высокая и худая, как и ее сын; у нее такие же серебристо-светлые волосы.

– Хорошо придумано – сделать из меня безымянного блондина. – Голос Калеба звучит буднично, но в нем слышится резкая нотка. – Никто никогда не догадается, что это я.

– Вымышленные архетипы. Гораздо интереснее воссоздавать и драматизировать проблемные…

– Как насчет не писать о моей семье? – перебивает он. Тон его голоса ровный, рассудительный. – И можно я не буду валлийцем? Потому что я правда валлиец. Сделай меня голландцем, или итальянцем, или еще кем-нибудь. Все любят итальянцев.

Вена на моем запястье вспыхивает темно-синим цветом. Наверное, поднимается давление.

– Хорошо, не буду. Прости, я хотела как-то переосмыслить ту поездку, она показалась мне значительной, встреча с твоими родителями, и поэтому я выдумала…

– Ты уже говорила это. – Калеб трет веки и вздыхает. – Слушай, я не хочу ссориться из-за этого, просто говорю, что мне от этого не по себе, ладно?

Я сжимаю его руки в своих:

– Эй, посмотри на меня. Я слышу тебя.

«Ты заинтересовал меня настолько, что я написала о тебе», – хочется мне сказать. Это самый щедрый комплимент с моей стороны, и поэтому я пытаюсь найти фразу, которая могла бы доказать ему, что иногда роман служит – если читать между строк – своего рода любовным посланием.

– Тело моего парня здесь двигается по-другому – оно излучает уверенность, оно свободное и гибкое.

Следующая строчка – «До этого я видела его только с согнутой спиной, полным усталости городским жителем» – может обидеть, и я пропускаю ее.

– Здесь, у моря, когда разговоры в пабе нарастают и просачиваются сквозь каменные стены, я понимаю, кем он является, и может быть, когда он смотрит на меня, я чувствую прилив тепла, словно прошла посвящение. – Я поднимаю глаза, глядя на него, и читаю: – Если бы мы жили в этом пабе, то смогли бы пережить все.

Калеб наконец слегка улыбается.

– Блин, теперь я скучаю по пабу.

– И я, – говорю я и целую его.

Он поглаживает мою спину одним плавным движением, прежде чем выйти за дверь, говоря, что мы увидимся позже, после работы.

Когда за ним закрывается дверь, я выдыхаю с облегчением. Никаких скандалов, и только один ультиматум: не писать о его семье. Но у меня есть четыре тысячи слов, написанных в его стране, и я не намерена тратить их впустую. Поэтому я достаю свой ноутбук, перепечатываю все четыре тысячи слов из записной книжки в «Ворд» и отправляю их по электронной почте своей бабушке, объясняя, что они «в некоторой степени основаны» на моей поездке. Ее мнение поможет определить, стоит ли пренебречь просьбой Калеба.

Помните? Писательство – моя первая любовь. Ставь его на первое место. Защищай его.

Я читаю роман Джоанны Уолш за кассой на работе, когда приходит ответ от бабушки. Ну, технически два ответа, поскольку она случайно нажала кнопку «отправить» слишком рано.

Наконец-то, оригинальный текст Экерман! Я уже начала беспокоиться, что ты навсегда завязала с писательством. Мне необходимо отвлечься от оста

Тридцать секунд спустя:

Что за нелепое приспособление! Я хотела написать: от остатков дня – физиотерапии, мягкой пищи, экзистенциальной агонии. Прочту как можно скорее!

Она не шутит. Ее следующее письмо приходит через четыре часа. Чтобы дать себе возможность спокойно переварить вердикт, я избегаю смотреть в глаза клиентам.

Письмо гласит:

Сразу к делу. Очень хорошо. Образы острые и честные; рассказчица признает свои собственные ужасные недостатки, даже когда препарирует других. Если это действительно «в некоторой степени» о Калебе, то да, ему может быть больно, если ты это опубликуешь. Он или простит тебя, или нет. Ну и что? Твое творчество слишком важно, чтобы позволять кому-либо другому контролировать, о чем и о ком ты пишешь.

P. S. В предвкушении твоего грядущего литературного успеха я отложу повышение уровня морфия.

Ее юмор никогда не был таким мрачным, но сейчас не время гадать, почему.

Отлично понимая, что она предлагает мне сделать, я отгрызаю заусенец, а затем пишу Розмари.

Мне очень понравился твой рассказ. Когда мы можем встретиться для обсуждения?

К кассе подходит парень примерно моего возраста в бейсболке, держа в руках мемуары Мишель Обамы, и это неплохо отвлекает от постоянной проверки смартфона на предмет ответа Розмари. Чек выписан, и я решаю еще больше замаскировать персонажей моей истории, чтобы они могли все отрицать. Семья Калеба станет ирландцами – Уэльс и Ирландию объединяют туманные зеленые холмы и угрюмые болота. Не так уж много придется переписывать.

Я готова защищаться: этот уголок мира необходим для его характера. Он обязан быть родом со скалистого острова, дрейфующего в Северной Атлантике.

После того как моя смена наконец закончилась, я включаю сигнализацию, хватаю пальто и вожусь с ключами, и тут мой телефон пиликает в заднем кармане. На холоде улицы я дышу на ладони и растираю их, а затем проверяю сообщения.

«Ух ты, это было быстро, – написала Розмари. – Спасибо за прочтение и добрые слова. Я очень занята в ближайшие несколько недель – давай я напишу, когда все уляжется?»

Добрые слова? Ее мягкая формальность несколько подозрительна. И что за несколько недель?

Она избегает меня или действительно занята? Первый вариант льстит моему чувству собственной важности, хотя и абсолютно разрушителен по своим последствиям, но после того, как я снова обратилась к «Гуглу» (впервые за несколько недель, смею добавить) и выяснила, что ее имя и должность всплыли в недавнем объявлении о сделке по продаже книги, второй вариант кажется более реалистичным, и все же…

Пытаясь унять свою паранойю по поводу того, не связано ли «тревожное» событие, о котором она написала Калебу, со мной, я загружаю приложение для медитации «Хэдспейс».

Вдох и выдох.

То, что Розмари «очень занята», мне не нравится. Мы не общались вот уже несколько недель. Недавно я отправила ей понравившееся эссе из журнала «Харперс», но она пока не ответила.

– Черт, в этом году мы припозднились, – говорит Луна, когда мы открываем коробки с открытками ко Дню святого Валентина, чтобы расставить их на стойке к концу смены. – День святого Валентина меньше чем через две недели.

– Кто-то действительно покупает открытки за две недели? – Я изображаю презрение. – Обычно ажиотаж начинается тринадцатого.

– Гетеронормативность наносит ответный удар.

Раньше я всегда старалась игнорировать День святого Валентина, высмеивая его перед всеми, но теперь, когда у меня есть пара, я действительно намерена как-то отметить свой новый статус. В отсутствие шикарного ужина, о котором я, конечно, не прошу и не жду, я с благодарностью приму открытку, цветы, вино и, возможно, шоколад, а также несколько раундов потрясающего секса, во время которого мы вместе посмеемся над тем, как все это глупо. «Но какой прекрасный повод для цветов, шоколада и красного вина!» – легкомысленно скажу я после третьего оргазма подряд.

(Круто, весело и никаких лишних расходов, понятно?)

К концу смены я использую свою скидку сотрудника, чтобы тайком купить четыре открытки с разной степенью сентиментальности – от «Я бы поделился с тобой своим десертом» до «У меня от тебя тахикардия!». В день икс я решу, насколько хочу быть откровенной.

В субботу вечером, за пять дней до Дня святого Валентина (о боже, неужели я теперь так измеряю время?), мы с Калебом смотрим джазовое шоу и играем в бильярд в «Фэт-кэт» с Даниэль и ее новым парнем, одетым в рубашку поло и с прической, напоминающей университетских игроков в лакросс. Это не мой тип (или ее, если уж на то пошло), но я все равно завидую тому, как легко они общаются после всего месяца знакомства – шутки для двоих, взгляды, его рука на ее спине. На публике мы с Калебом все еще как-то отделены друг от друга: взгляды кидаются, но не пересекаются, как будто каждый из нас ждет, что другой сделает первый шаг публично. А что, если причина нашей общей нерешительности и беспокойства заключается в том, что Калеб сомневался в отношении моих чувств к нему, как это делала я? Я ненадолго задумываюсь, может ли это быть причиной. Вообще-то он может быть куда чувствительнее, чем я думала, и улавливать мою тревогу и подозрения.

Когда мы обе с Даниэль были без пары, то любили играть в одну игру: в каждом баре оценивали парочки и пытались угадать, как давно они вместе. Это первое свидание, третье, переспали ли они уже, кто безнадежно влюблен, а кто считает, что это всего лишь интрижка? Клянусь, я никогда не подходила и не спрашивала – конечно, нет, – но внутри мне что-то подсказывало, как на самом деле выглядят влюбленные люди.