Кейтлин Бараш – Одержимость романами (страница 47)
Розмари смотрит прямо на меня.
– Оливер трубит о своей любви ко мне с пресловутых крыш, понимаешь? Я никогда не испытывала ничего подобного.
– Но Калеб переехал ради тебя, – напоминаю ей. – Разве это не самая высокая крыша? Не самая громкая труба?
Как она может быть такой неблагодарной? Это просто переписывание истории.
– Не пойми меня неправильно, Калеб – замечательный человек. Я всегда буду благодарна ему. Но он был скрытным. Когда он переехал сюда, то представил это как жертву, а не как акт любви. Теперь мне все ясно. Мне потребовалось так много времени, чтобы распознать это.
Я мечусь между желанием защитить человека, которому призналась в любви, и желанием убежать от него. Поверить ей на слово. Но потом я понимаю, что ее внезапная враждебность и горечь наверняка вызваны тем, что у Калеба появилась новая девушка. Придирки к его воображаемым недостаткам – способ самоуспокоения, и если Розмари считает, что Калеб ее заблокировал, то именно за эту версию она, скорее всего, будет цепляться, чтобы пережить это.
Розмари просит еще один бокал вина.
– Мне до сих пор трудно простить его за то, что он испортил мои планы. Знаю, это может показаться безумием, но нам был двадцать один, когда мы встретились, так что если б мы остались вместе, то, вероятно, уже были бы женаты, а я представляла себя беременной только в тридцать один.
– Ого, это, гм, так детально.
– Я знаю, что сейчас должна ставить карьеру на первое место, учитывая мое повышение и все такое, – она смотрит в потолок, – но я чувствую грусть, когда представляю себя в роли мамы. Мы с Калебом говорили об этом. – Розмари вздыхает, и я с удовольствием замечаю, что в ее голосе снова появилась знакомая тоска. – Все это мы обсуждали.
Розмари и Калеб – тихими, уверенными и любящими голосами – однажды приняли решение о своем общем будущем; я представляю себе два кресла, прижавшиеся друг к другу за столом из красного дерева, зажженные свечи, откупоренную бутылку вина и вазу с благоухающими цветами. Когда мы с Калебом в последний раз обсуждали что-нибудь значительное, что не начиналось с предварительной оговорки, что не было бы вызвано непониманием или ложью? Интересно, сколько месяцев прошло, прежде чем Розмари и Калеб начали давать друг другу обещания? Расстояние, вероятно, немного ускорило события, но мы с Калебом все равно могли пропустить важный указатель несколько миль назад.
– У нас с Лакланом все не так, – говорю я, хотя ничего не знаю о взглядах Калеба на отцовство и избегаю этой темы как чумы. – Я думаю, это немного безответственно – приводить детей в этот мир. Я имею в виду – что насчет изменения климата! Жизнь на этой планете становится все хуже.
– Это широкий взгляд на вещи. Для меня же это просто признание того, чего я действительно хочу. Почему я должна лишать себя этого? Ради высшего блага? – Ее глаза вспыхивают. – Люди настолько лицемерны, что существует миллиард способов негативно повлиять на мир. Есть у меня ребенок или нет, это ничего не изменит.
У меня нет возможности спорить.
Поэтому я меняю тему и начинаю обсуждать творчество Розмари. В конце концов, именно поэтому мы пришли в этот винный бар, и мне приятно, действительно приятно, быть полностью поглощенной чужими мыслями, чужими выдумками на определенное время.
Как и просила Розмари, я намерена полностью раскритиковать эту историю – но не раньше, чем сначала похвалю ее. Чтобы успокоить. И вот я говорю, как впечатлена искусным и детальным изображением вымышленной семьи.
Когда Розмари улыбается, я начинаю вычленять детали, которые не работают, ставить под сомнение мотивы, усиливать сюжетные повороты и делать необходимые сокращения.
– Стиль и содержание не совсем сочетаются, – объясняю я, – потому что есть нечто слишком удобное в том, что бернский зенненхунд вырывается из шлейки в подходящее для повествования время, и нечто слишком удобное в том, что семья наконец может встретиться лицом к лицу со своими демонами и раскрыть темные секреты, пробираясь сквозь мрачный лес.
– Хм, хорошее замечание, – соглашается Розмари, делая пометки в маленьком черном «молескине». – Большое спасибо.
Я буду и дальше незаменимой и бесценной, я докажу ей, что я достойна ее времени, ее внимания, ее дружбы.
– Всегда к твоим услугам. – Не удержавшись, я спрашиваю: – Так это отрывок из твоего романа? Или отдельный рассказ, который ты собираешься отправить в литературные журналы? Или ты передумала писать роман и работаешь над сборником рассказов?
– Так много вопросов! – Она смеется. – Третья теория верна, мне нужно было отдохнуть от романа, он лез мне в голову и угнетал меня. Это трудно описать.
Этот особый жанр беспокойства – хорошо известная мне территория. Я радуюсь, что она привела нас сюда, чтобы довериться кому-то, кто это понимает.
– Я чувствую то же самое со своей книгой. Пытаться оставаться в голове сталкерши Пенелопы очень некомфортно, особенно учитывая, насколько это метафорично. Как будто, – быстро уточняю я, – я слежу за собой, наблюдая за тем, как меня могут воспринять. Все это довольно мрачно.
– Звучит утомительно, но это не то, о чем я…
Я больше не слушаю ее, не веду диалог; мне слишком много нужно сказать.
Масала-кофе, шопер, вампирические зубы.
Зеленое бархатное платье в пол, крашеные черные волосы, коричневые замшевые ботильоны на шпильке, бернский зенненхунд.
Подробности накапливаются.
– Это утомительно, но я не могу остановиться. Это интереснее, чем моя жизнь, – тараторю я. – Это
Розмари выглядит встревоженной – но это больше похоже на беспокойство, чем на подозрение.
– Вовсе не так. Это не твоя жизнь. Ты всегда можешь остановиться и работать над чем-то другим, светлым. Ты талантлива. Больше верь в себя.
Некоторые преступники возвращаются на место преступления, надеясь, что их поймают; кажется, я знаю почему.
– На прошлой неделе я впервые прочитала Лаклану часть своего романа, – сообщаю Розмари. – Я не хотела причинить ему боль – то есть по-прежнему не хочу, – но думаю, это неизбежно.
Наткнусь ли я в конце концов на нечто лучшее, на повествование, которое не причинит вреда тому, кого я люблю? А я не хочу причинять боль тем, кого люблю. Но главный человек, которому я боюсь причинить боль, – это я сама.
Поднимаю взгляд к подбородку Розмари; кажется, это самое безопасное место. «
– Что в этой конкретной истории для тебя так важно? – мягко спрашивает она.
– Думаю, я пытаюсь изгнать худшее из себя. Как только они выйдут
– Но разве оно не останется там – все это, навсегда? – Розмари легонько постукивает пальцем по моему виску.
Это шок, электрический разряд, и даже после того, как она больше не прикасается ко мне, я чувствую, как зудит отпечаток ее пальца, и я не могу не признаться:
– Я не знаю.
– Ты не плохой человек.
– Ладно. – Я чувствую слабость. – Я доверяю тебе.
– Хорошо. Так держать. Помни, самобичевание через некоторое время становится скучным и эгоистичным. А я не думаю, что ты скучная или эгоистичная. Просто помни, чувства и эмоции Лаклана принадлежат только ему, ты за них не в ответе. Ты отвечаешь только за себя и свою работу. По крайней мере, так я говорю себе. Если он любит тебя, то поймет.
Ее советы до жути похожи на советы моей бабушки. Одно то, что я нахожусь рядом с Розмари, когда она произносит эти слова, – головокружительно, насыщенно и сюрреалистично. Она неосознанно дает мне разрешение написать любую версию себя самой – и Калеба, – которая лучше всего подойдет для моего сюжета.
Розмари продолжает:
– Тебе знакома известная цитата польского поэта Чеслава Милоша? «Когда в семье рождается писатель, семье конец». Так вот, я в это не верю. Я думаю, семья таким образом возрождается, становится бессмертной. Даже если автор описывает, как все плохо. Может быть, ваши отношения тоже станут бессмертными.
Меня настолько поражает это замечание, которое словно бы извлекли из необозримых глубин моего собственного сознания, что я несколько раз моргаю, прежде чем мне наконец удается сказать с ироничной улыбкой:
– Но я все равно постоянно испытываю невероятный ужас.
– Может быть, весь этот ужас – на самом деле то, что тело хочет сообщить тебе. Многие писатели говорили, их работа продиктована желанием узнать, что они думают. Так что если ты все еще не уверена в своих чувствах к Калебу – о черт, я хотела сказать Лаклану, прости. – Она легко смеется, но уже слишком поздно; мой желудок скручивается. – Оговорочка по Фрейду.
Что означает эта оговорка по Фрейду? Что имя Калеба так много лет было у нее на губах и это сила привычки? Или то, что она знает, кто я, почему я здесь и что я сделала? Если смотреть в одну точку – на бутылку «Малибу» за баром, – тошнота отступает; мир выравнивается.
– Я имею в виду, возможно, творчество открывает тебе истину. Я наконец-то прочитала «Я люблю Дика» Криса Крауса и наткнулась на удивительную цитату, возможно, она найдет отклик и у тебя. Краус цитирует Энн Роуэр, секунду. – Розмари листает что-то в телефоне, затем зачитывает вслух: – «Каждый раз, когда пытаешься написать правду, она меняется. Происходит что-то еще. Информации становится все больше»[40].