Кейт Морф – Ты станешь моей (страница 57)

Я остаюсь на складе один, как и планировал. Сегодня мое место ночевки здесь.

У стены стоит скрипучий диван, который работники приволокли для отдыха. Пахнет пылью, землей и сыростью. Я валюсь на него, достаю телефон. Экран светится в темноте. Листаю фотографии, как самый конченый мазохист. Рана кровоточит, а я специально пальцем в нее лезу.

На фотках Аня смеется, поджимает губы, злится, целует меня в щеку. Все это еще вчера казалось настоящим. Вот эта фотка мне нравится особенно. Мы лежим на полу на квартире, Аня на моем плече, оба смотрим в камеру. Темнота скрывает наши лица, но глаза блестят.

Радостные моменты, которыми жизнь меня лишь раздразнила. Она показала, как хорошо может быть, а теперь внутри только пустота.

Блядь!

Я зажмуриваюсь, но не помогает. Перед глазами все равно ее лицо. Я хотел верить, что она — мой шанс. Что хоть раз в жизни судьба не издевается. Но когда этот ублюдок Мазуров назвал ее имя… когда я услышал, что она подтвердила тогда, что я тронул Маринку… мир снова рухнул.

И ведь пазл сложился. Никита тогда сорвался не только из-за слов сестры. Он был уверен. Почему? Потому что свидетелем оказалась Аня. Та, кто потом спасла меня на дороге. Та, кто целовала мои шрамы, будто они священные. Та, кому я поверил больше, чем себе.

Зачем? Зачем она это сделала? Мы тогда виделись всего раз-два. Не было между нами ничего. Я не обижал ее, не унижал. Я даже имени ее не запомнил. А она… Она просто взяла и подписала для меня приговор.

«Он ее тащил в подъезд». «Она ее забирала оттуда использованную».

Я слышу эти слова, будто они звучат прямо сейчас, и не могу дышать.

Я не знаю, что хуже: то, что меня резали и били те, кого я считал братьями или то, что все началось с нее. С ее голоса.

Я. НЕ. ПОНИМАЮ! Может, ее заставили? Может, ей показалось? Но факт остается фактом: ее слово сломало мою жизнь.

И теперь она плачет и тянется ко мне. Клянется, что не могла так сказать. Но я-то знаю цену этим словам. Когда-то я поверил и чуть не умер.

Телефон выскальзывает из рук, и с грохотом падает на пол. Я отворачиваюсь лицом к спинке дивана.

Зачем, Аня? За что?

Ответа нет. И, наверное, никогда не будет.

Я сам себе сто раз задавал этот вопрос: почему я поверил Мазурову? Ведь мог врезать по его довольному ебалу, мог плюнуть на него и даже не задумываться.

Но я поверил, потому что в моей жизни предательство всегда приходило именно от тех, кому я доверял.

Я видел, как «друзья» издевались надо мной. Видел, как девушка, в которую я начал влюбляться, без колебаний выдумала ту ночь, чтобы отмазаться от отцовского ремня. Я научился: если есть выбор между верой в хорошее и верой в худшее — худшее всегда оказывается правдой.

И потому, когда Мазуров сказал про Аню, я поверил.

Не потому что хотел, а потому что во мне сидит червь: «А вдруг и правда?».

Потому что я не считаю себя достойным любви. Потому что мне всегда проще поверить, что меня предадут, чем в то, что кто-то будет рядом до конца.

Да, он мог соврать, мог специально ударить в самое слабое место.

Но у меня уже был опыт, из-за которого я ношу на теле шрамы. Я слишком хорошо знаю: даже самые близкие могут вонзить нож. И когда он произнес ее имя, я увидел в глазах Ани растерянность. Этой доли секунды мне хватило, чтобы сорваться в пропасть.

Я чувствую, как сжимается горло, как в груди растет тупая тянущая боль. Та самая, которую я привык глушить. Фоновая. Она всегда со мной. И сейчас она обрушивается, накрывает целиком, будто бетонная плита.

Глаза жжет. Я перекатываюсь на спину и втыкаюсь взглядом в потолок, стиснув зубы так сильно, что сводит челюсть. Слезы все равно прорываются.

Это похоже на то, как режут ножом по старым шрамам. Они вроде бы затянулись, но стоит нажать чуть сильнее, и они снова открываются.

Телефон вдруг оживает на полу. Вибрация разносится по складу.

Звонок от Ани. Я замираю, сердце рвется наружу, хочу ответить. Хочу услышать ее голос, хочу, чтобы она сказала: «Я все вспомнила. Я нашла объяснение. Я не виновата».

Хочу верить, но в ту же секунду меня окутывает страх.

Я не выдержу второй раз. Если снова окажется ложь, если снова ее слова разорвут меня, я не выстою в этом бою.

Палец зависает над экраном, а потом я скидываю звонок.

Через секунду — новый вызов.

Я задыхаюсь, внутри все сжимается. Скидываю снова, затем подскакиваю с дивана.

— Хватит! — ору истошно в темноту.

Со всей силы бросаю телефон в стену, он ударяется с глухим треском и разлетается на части. Гулкий звук отдается эхом, а я продолжаю кричать до хрипоты. Так, что легкие выворачивает. Так, что кровь приливает к вискам.

Кричу в пустоту склада, в бетон, в ржавые балки. Кричу от боли, от любви, от бессилия. Кричу, пока голос не срывается.

И падаю обратно на диван, сгибаюсь пополам.

Фоновая боль накрывает меня целиком, как тогда, когда я висел на цепях, когда молил о смерти, но выжил. Только сейчас еще хуже. Тогда враг был снаружи, а теперь — внутри.

Я люблю ее.

Черт возьми, я люблю ее так сильно, что ненавижу себя за это!

ГЛАВА 55

Аня

Я сижу на кровати, поджав под себя ноги. Слезы высохли, но горло все еще дерет так, будто внутри потерли наждачкой. В дверь тихо стучат. Я сначала не хочу отвечать, но дверь приоткрывается сама.

Папа осторожно заходит в мою спальню. На его лице нет привычной строгости, только усталость и жалость. Я никогда не видела его таким.

Он садится на край кровати и долго молчит, а я не выдерживаю.

— Пап, — сглатываю я, — расскажи мне все. Только без недомолвок. Я больше не могу жить в этой пустоте.

Он закрывает глаза, будто собирается с силами. И потом начинает говорить.

— Я сам попросил перевод на работе, чтобы уехать в другой город, начать все заново. Я видел, что с тобой происходит. Ты была совсем девчонкой, попала в нехорошую компанию. Я боялся, Аня. Каждый день боялся, что потеряю тебя.

У меня сжимается сердце. Я не знаю, что сказать.

— А потом та история, — он осекается, смотрит на меня прямо. — Ты же думаешь, что просто все забыла? Нет, Ань. Это я настоял. Я нашел хорошего психотерапевта, он помог стереть страшные воспоминания. Я видел, как они ломали тебя изнутри. Ты перестала спать, перестала смеяться. Ты носила в себе такой груз, который тебе было не по силам тащить. Я принял решение за тебя.

Меня будто ударили по затылку.

— Ты стер мою память? — шепчу я, не веря в то, что слышу.

— Не я, — качает он головой. — Но я был тем, кто поставил подпись. Я сделал это ради тебя. Ты моя единственная дочь. Я бы жизнь отдал, лишь бы уберечь тебя от всего этого ада.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. У меня смешиваются злость, обида и… нежность. Потому что я вижу перед собой не строгого железного отца, а мужчину, который пошел на отчаянный шаг ради меня.

— Я боялся за твое психическое здоровье, доченька. Боялся, что потеряю тебя еще тогда, когда ты увидела Артёма на дороге. Я помню, как ты плакала, как держала его за руку. Я не мог позволить, чтобы эти картины жили в тебе дальше.

Я не могу больше сдерживаться. Я бросаюсь к нему и обнимаю. Я чувствую, как его руки впервые за долгое время обнимают меня крепко, по-настоящему и без холодной отстраненности.

— Я злюсь на то, что ты сделал, — шепчу я сквозь слезы, — но я понимаю, почему.

Он кивает, и я впервые вижу в его глазах слезы. Я стираю пальцами первые слезинки, стекающие по его идеально выбритому лицу.

— Я еще месяц тогда наблюдал за состоянием Артёма, — произносит он тихо, стесняясь своей слабости. — Хотел убедиться, что парень справится. Он сильный оказался, и телом, и духом. Я думал, не выкарабкается, но он выкарабкался. И знаешь, Ань, он заслужил уважение. Я сейчас только многое понял.

Он переводит взгляд на меня и вдруг произносит:

— Прости меня, дочка. За то, что скрыл, за то, что решал за тебя. Прости.

Мое сердце сжимается, и я обнимаю его так крепко, будто боюсь потерять.

— Пап, — шепчу я, — а ты знаешь, кто сделал это с Артёмом?

Он долго молчит, а потом кивает: