В дверь постучали, и Маб чуть не подпрыгнула до потолка от неожиданности. Не выпуская из рук пачки писем, она подошла и открыла дверь.
– Телефонировал мистер Грей, моя милая, – сообщила квартирная хозяйка. – Сегодня ему никак не удастся освободиться, но, быть может, получится к завтрашнему утру. Он чрезвычайно сожалеет. Говорит, идет срочное расследование, в котором ему необходимо участвовать.
Сердце Маб упало.
– Не желаете ли отужинать? Правда, я не могу вам предложить ничего, кроме фальшивой утки и салата из зелени турнепса, но даже во время войны никто не встает голодным из-за моего стола.
Маб вежливо отказалась, закрыла дверь и снова оглядела комнатушку. Пусть спальня и не напоминала о Фрэнсисе и не пахла им, пусть в затененных углах не вырисовывался его силуэт, но в этот миг она могла поклясться, что почти чувствовала его дыхание у себя за плечом. Прежде чем это ощущение ушло, она села за его письменный стол, выбрала лист бумаги и взяла авторучку.
Милый Фрэнсис, я сижу в твоей комнате, где нет тебя, и теперь у меня множество вопросов. Я знаю, как ты сдвигаешь набекрень шляпу, когда одной рукой нахлобучиваешь ее на голову. Я знаю, что ты пьешь чай без сахара, даже когда сахар отпускают не по карточкам. Я знаю, где у тебя на животе щекотное место, и знаю, какую песню ты мычишь, когда бреешься («Я всегда бегу за радугой»[64]). Но иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю… а ведь ты, похоже, знаешь меня очень хорошо.
Жаль, что я не знала того мальчика, которого увидела на фотографии у тебя на столе, – того, что улыбается до ушей. Жаль, что я не знаю, кто его товарищи. Жаль, что я не знаю, почему ты назвал меня девушкой в шляпке.
Жаль, что тебя нет сейчас рядом со мной.
Милая Маб,
Проклятье, мы разминулись этим утром всего на восемь минут! Я бежал домой, безжалостно спихивая детишек в канавы, а престарелых дам – под колеса автомобилей. Когда я распахнул дверь, в комнате еще витали твои духи. Тогда я произнес много слов, которые очень не понравились моей квартирной хозяйке. К черту мою работу, к черту министерство иностранных дел, к черту войну.
Не стоит жалеть, что ты не знала того мальчишку с фотографии. Он был идиотом. В твоем присутствии он бы двух слов не связал, и ты бы весь вечер болтала с его тремя друзьями – вот их ты бы сочла очаровательными. Все они были куда более достойными людьми, чем рядовой Ф.Ч. Грей. (Ч. – это Чарльз. Ты не знала? Вполне вероятно, что я так тебе и не сказал.)
Что до девушки в шляпке, то это ты. Точнее, она стала тобой. Мне было шестнадцать, я уже четыре месяца провел в окопах – вполне достаточно, чтобы лишиться всех прежних идеалов до единого. Ты читала мои несчастные стихи, так что не стану повторять избитых фраз о колючей проволоке и летящих пулях. Меня ждали двое суток увольнения вместе с моим другом Китом – на фото он светловолосый парень с краю. Двое других уже погибли: Артур – от перитонита, за две недели до того, а Джордж – за три: царапина загноилась, пошло заражение крови. Остались только Кит да я, и вот в следующее увольнение он собирался свозить меня в Париж, да только за шесть часов до отпуска был убит – получил пулю в живот в какой-то дурацкой стычке. Я целый час слушал его крики, пока снайпер из наших его не прикончил. Так что в Париж я поехал один.
Эйфелева башня, Сакре-Кёр… Я бродил по Парижу как в тумане и глядел на все те достопримечательности, которые мы с Китом собирались посмотреть, – но ничего из них не помню. Весь мир будто накрыло полупрозрачной пеленой, и я шел за ней следом, вглядываясь в дымку. Мир стал совершенно серым.
На Рю-де-ла-Пэ был шляпный магазин, и почему-то я перед ним остановился. Я не разглядывал шляпы в витрине, я вообще ни на что не глядел. И ни о чем не думал. Но постепенно до меня дошло, что в магазине есть покупательница – незнакомая девушка, примерявшая шляпы.
Я почти не помню, как она выглядела. Запомнился лишь высокий рост и голубое платье. По правде говоря, для Рю-де-ла-Пэ ее наряд казался слишком уж скромным. Наверняка она долго копила деньги на шляпку из этого очень дорогого магазина и, черт возьми, не собиралась позволять тамошним продавщицам со сложными прическами задирать перед ней нос. Она изучала шляпки с таким видом, с каким Наполеон осматривал свои пушки. Скорее всего, от покупки каким-то образом зависела вся ее судьба, и она твердо вознамерилась сделать правильный выбор. Я молча стоял и глядел через окно, как она примеряла шляпки, одну за другой, пока не нашла Ту Самую. Помнится, шляпка была из светлой соломки, с васильковой лентой вокруг тульи и легкой такой вуалькой.
Она стояла перед зеркалом, улыбаясь, и вдруг я понял, что вижу ее будто в ярком свете, – казалось, она выступила из-за пелены, что стерла все краски мира. Хорошенькая девушка в хорошенькой шляпке посреди уродливой войны. Я чуть не прослезился, застыв как завороженный, и был готов смотреть на нее хоть целую вечность. Она купила ту соломенную шляпку с голубой лентой и вышла на улицу, весело размахивая шляпной коробкой. Я не пошел за ней следом, не попытался узнать, как ее зовут и где она живет. И влюбляться в нее я тоже не собирался, кем бы она ни была. Просто мне довелось пережить яркий, прекрасный, счастливый миг посреди чудовищного мира, и когда я вернулся в окопы, я вспоминал этот миг и засыпал с ним каждую ночь, пока не закончилась война, – девушка в шляпке в минуту счастья.
Та пелена почти полностью снова меня заволокла, Маб, – да она и не пропала никуда по-настоящему. Я не видел мира в цвете с тех пор, как мне было шестнадцать и я бултыхался во фронтовой грязи. Я вернулся из того страшного места, сохранив все члены и по большей части – разум, но не могу сказать, что полностью снова влился в ряды человечества. Мне так никогда и не удалось избавиться от ощущения, что я стою за кулисами, на сцене идет пьеса, и меня отделяет от нее занавес. Лишь иногда, время от времени, занавес отодвигается и я вижу мир в цвете – меня тянут на сцену, я стою там, моргая от яркого света, и тогда начинаю что-то чувствовать.
Во время визита премьер-министра в Блетчли-Парк был момент, когда ты надела свою обновку, щебеча о том, как важна для женщины элегантная шляпка. И в тот миг ты стала Девушкой в Шляпке. До того мне просто нравилось проводить с тобой время – ты была очаровательна, с тобой было интересно. Приятная компания в свободный вечер для мужчины, который регулярно пытается напомнить себе, что в мире существуют всякие цивилизованные вещи, а не одни только ужасы. Но тогда, на лужайке, ты меня ослепила. Ты так страстно желаешь получить то, чего тебе хочется, – твердо намерена вырвать из когтей мира свою судьбу, какой бы кошмар ни происходил вокруг, и тебя, похоже, не устрашают никакие напасти. Ты просто наденешь элегантную шляпку и отправишься покорять мир. И в то мгновение я полюбил тебя.
Не стану утверждать, что пелена упала с моих глаз просто потому, что в моей жизни появилась ты. Большей частью она там осталась, и поэтому мне так трудно до тебя дотянуться. Понимаешь, я уже несколько десятилетий даже не пытался ни к кому тянуться. Но теперь пелена все чаще отодвигается. Когда ты скептически приподнимаешь бровь. Когда я утопаю в тебе и чувствую, как ты изгибаешься дугой. Когда я гляжу, как ты поправляешь шляпку.
Милая Маб, ты есть и всегда будешь Девушкой в Шляпке. Девушкой, ради которой стоит жить.
Маб взяла с собой это письмо, отправляясь на вечернюю смену, и прочла его у проверочной машинки, дожидаясь остановки «Агги», потом трижды перечла и дрожащей рукой отложила в сторону. Фрэнсису даже не нужно было находиться с ней в одной кровати, в одной комнате, в одном городе, чтобы заставить ее почувствовать себя освобожденной от скорлупы, беззащитной, как едва вылупившийся цыпленок. Ей хотелось плакать и улыбаться, танцевать и краснеть.
В ее четко расписанные планы на жизнь всегда входило замужество, но не было ни словечка о том, чтобы быть любимой. Потому что любовь встречается только в романах, а не в настоящей жизни. И все же…
Она улыбнулась и принялась заново читать письмо.
Глава 37
ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАЙ 1942 ГОДА
Мы привыкли думать, что все ученые – застенчивые невинные души, но поверьте, даже просоленный морской волк покраснел бы, узнай он, какие шашни крутят в высших кругах БП. Некоторые меняют партнеров как перчатки, а уж супружеских измен наберется на дюжину пьес Оскара Уайльда. После смены эти оранжерейные ученые такое творят!.. Жаль, что редакции ББ нельзя назвать пару имен…
– Простите… вы случайно не Бетт? Бетт, которая работает в Блетчли-Парке?
Бетт, усаживавшая Бутса в корзинку над передним колесом своего велосипеда, обернулась. К ней обращалась женщина в зеленой кофте, с корзиной для покупок в руках. Усталое лицо, выглядит немного старше Бетт.
– А вы работаете в БП? – настороженно спросила Бетт, покосившись на плакат, висевший на стене за спиной женщины: «Болтать – врагу помогать».
Бетт едва держалась на ногах от усталости после долгой поездки на велосипеде из Коурнс-Вуд: решила порадовать Дилли новостью о том, что Пегги скоро вернется в их отдел. Уже почти стемнело, и она остановилась лишь для того, чтобы Бутс, сидевший всю дорогу в корзинке и уже слегка подвывавший, справил нужду у столба. Ей совсем не хотелось тратить время на болтовню с какой-то любопытной незнакомкой.
