Кейт Куинн – Код Розы (страница 55)

После Кезика муж ответил на ее откровения короткой запиской:

Маб, я считаю, что ты отважная и прекрасная. И больше никогда не стану упоминать этого мужчину – впрочем, он даже не заслуживает, чтобы его так называли, – если ты сама не захочешь вернуться к этому вопросу.

Когда Маб прочла эти строки, у нее коленки подкосились от облегчения. Однако она не переставала гадать, не станет ли теперь Фрэнсис глядеть на нее иначе. Вроде нет, но разве за двадцать пять минут в битком набитом буфете разберешь?

А сейчас им предстояло провести вместе целых полдня и еще ночь и утро, прежде чем Маб вернется в Блетчли, – и как раз сегодня Фрэнсис застрял на работе. Маб мысленно выпалила самые цветистые ист-эндские ругательства, какие только помнила.

Квартирная хозяйка все не умолкала:

– …нарадоваться не могла, когда узнала, что мистер Фрэнсис женился! Такой славный джентльмен, один из моих лучших постояльцев. Будете дожидаться его наверху, моя милая?

– Сначала схожу проведать родных.

Люси приветствовала прибытие Маб в Шордич громким воплем:

– Я нарисовала картинку! Хошь покажу? Ма готовит чай, ей некогда…

– Очень красиво, – сказала Маб под звяканье посуды на кухне. Люси нарисовала на оборотной стороне старого конверта лошадь с зеленой гривой и желтыми копытами: ей по-прежнему больше всего на свете хотелось собственного пони. – Пони я тебе не могу купить, Люс, но зато держи целую стопку бумаги. Хватит на несколько месяцев.

Люси чмокнула ее в щеку и радостно вцепилась в листки, которыми Маб запаслась в Блетчли-Парке. Люси уже исполнилось шесть лет, она была подвижная, как мартышка, на голове копна непослушных темных кудрей. Маб нахмурилась и крикнула в сторону кухни:

– Ма, ну почему Люси бегает в одном белье?

Несмотря на дождливый майский день, в квартире было душно. И все же Маб хотелось видеть Люси одетой во что-то получше грязной майки и трусов.

– Ты бегала в таком виде до восьми лет, – напомнила мать, входя в комнату с чайными кружками, в углу рта сигарета. – А теперь гляди, какая вся из себя, фу-ты ну-ты!

Нынче, обращаясь к Маб, миссис Чурт не могла удержаться от несколько раздраженного восхищения. Сначала греческий принц отвез ее и Люси в роскошный отель, потом ее нарядили в одолженное на день шелковое платье, и на ее глазах дочь, облаченная в кремовый атлас от Хартнелла, произнесла брачные обеты вместе с джентльменом в костюме с Сэвил-роу – все это повергло миссис Чурт в полную прострацию. Маб однажды услышала, как мать жалуется соседке: «Ну почему остальные мои девочки не стали как Мейбл? Повыходили за простых докеров и фабричных рабочих, а ей стоило поманить пальцем – и заграбастала настоящего джентльмена!».

– А пары фунтов у тебя не найдется? – спросила она теперь, получив от Маб все лишние талоны на одежду, которые та отложила для Люси.

– Это ведь почти что получка за неделю, Ма…

– А разве этот твой муж ничего не дает на булавки?

Вообще-то Фрэнсис предложил делиться с ней деньгами, но Маб решила не жадничать – ведь государство уже оплачивало ее квартиру и питание. Не хотелось, чтобы он подумал, будто она из тех женщин, которые вечно клянчат у мужа.

– Я ведь еще не веду хозяйство, так что пока в этом нет нужды.

Маб положила на стол пару однофунтовых купюр, одела Люси потеплее и повела ее в парк.

– Хочешь жить в Ковентри после войны, Люс? Это в самой середине Англии, там есть дом, который будет моим, а ты сможешь учиться ездить верхом.

– Я не хочу учиться ездить потом, я хочу сейчас.

– Могу тебя понять. – Маб взяла сестренку за руку, пересекая Роттен-роу[62]. – Я и сама много чего хочу прямо сейчас. Но ведь идет война.

– Почему все только и говорят, что об этом? – возмутилась Люси.

Ну да, она, наверное, и не помнила времени, когда не было никакой войны…

На закате Маб, полная надежд, вернулась на квартиру Фрэнсиса. Но квартирная хозяйка лишь покачала головой:

– Он пока не вернулся, моя милая. Подождете в комнате? Обычно я прошу показать свидетельство о браке, прежде чем позволить даме подняться к одному из моих постояльцев, но мистер Фрэнсис такой респектабельный джентльмен…

«Да не настолько уж респектабельный», – ухмыльнулась про себя Маб, поднимаясь по застланной ковровой дорожкой лестнице. Временами тихоня Фрэнсис сочинял совершенно непристойные письма. Вот еще одна вещь, которую она о нем узнала после того уик-энда в Озерном крае.

Я сижу за письменным столом в одной рубашке под кошмарной газовой горелкой, весь перепачканный чернилами, и мечтаю о том, как длинная карта твоего тела медленно разворачивается на моей неприбранной кровати. Эту карту я еще далеко не доисследовал, хотя пара достопримечательностей знакомы мне уже достаточно хорошо, чтобы о них мечтать. Твои горы и долы, твои долины и холмы, твои лукавые глаза. Ты – бесконечная винтовая лестница в рай, и хотелось бы мне накрутить на руку твои волосы и взобраться на тебя, как на ту высоченную гору в Непале, покоряя которую бесчисленные альпинисты погибли в состоянии экстаза. Прости, я переборщил с метафорами, но так бывает, когда очень соскучился, а ты уже знаешь, что поэт я никудышный. Я бы процитировал того, кто куда лучше меня, и выдал его труды за свои, но ты ведь слишком начитанна, чтобы мне это сошло с рук. «Моим рукам-скитальцам дай патент обследовать весь этот континент…»[63] О Маб, моя новооткрытая земля! Входит ли Джон Донн в твой список классической литературы? Впрочем, его, наверное, считают неприличным для дамских взоров. Да и мужчин, честно говоря, он погружает далеко не в благочестивые размышления, особенно если мечтать о тебе, моя прелестная карта, моя непройденная лестница…

Комната Фрэнсиса находилась на самом верхнем этаже. Маб отперла дверь, и тут ей пришло в голову, что она понятия не имеет о том, как он здесь живет, – ни в одном из своих многочисленных писем он ни разу не описал это место. Она огляделась в аккуратной, безликой спаленке, не находя никаких признаков присутствия Фрэнсиса; повсюду вязаные крючком салфеточки и искусственные цветы из шелка, явно собственность квартирной хозяйки, истинной викторианки. Им здесь даже не пахло – ни его лосьоном для бритья, ни его рубашками, ни его мылом.

«Чувствуй себя как дома», – написал он. Ей не хотелось быть бесцеремонной, и в то же время она сгорала от любопытства. Его постель была застелена с предельной аккуратностью, покрывало натянуто туго, без единой морщинки, – видимо, он сохранил некоторые приобретенные на предыдущей войне армейские привычки. На письменном столе лишь авторучка, бювар и писчая бумага. И фотография в захватанной рамке, лицом вниз. Маб ее перевернула и увидела четырех юношей в военной форме. Ее как штыком пронзило, когда она узнала в самом низкорослом из четверых Фрэнсиса. Форма на нем болталась, слишком длинные брюки складками лежали на ботинках, он сжимал винтовку, улыбаясь до ушей, как будто впереди ждало величайшее на свете приключение. А вот трое других выглядели мрачнее, их улыбки казались циничнее – или ей померещилось? Да и много ли разглядишь в расплывчатом снимке? В углу была нацарапана дата: «апрель 1918».

– Ах ты бедняга, – тихо проговорила она, дотрагиваясь пальцем до юного лица мужа. Она никогда еще не видела, чтобы Фрэнсис так широко улыбался, и теперь задумалась, а случалось ли ему снова так сиять после апреля 1918-го. На обороте карточки не было имен его товарищей. «Они не выжили, – подумала Маб, возвращая фотографию на место лицом вниз. – Бьюсь об заклад на что угодно».

Других фотографий она не нашла – ни его родителей, ни своей собственной. У нее не оказалось фотокарточки, которую она могла бы ему послать, – надо будет как-то решить этот вопрос, – а на свадьбе им не удалось сняться, поскольку Озла не успела одолжить у кого-нибудь фотоаппарат. Маб подошла к книжным полкам. Никаких поэтов. В основном древняя история – китайские династии, римские императоры.

Похоже, он предпочитал, чтобы книги уносили его как можно дальше от двадцатого века. В самой глубине полки она обнаружила тесно задвинутый между другими обложками, почти спрятанный томик со знакомым названием «Увязшие: военные стихи». На форзаце стоял год издания: 1919. Видимо, первый тираж. Корешок скрипнул так, как будто книжку не открывали уже много лет, но каждая страница была полна сердито нацарапанных строчек. Досталось почти каждому стихотворению. Вот, например, «Алтарь», самый известный его текст:

Маб отложила книгу с ощущением, что с нее содрали кожу. Он написал ей столько писем, но ни слова об этом. Да и к чему? Пережившие войну никогда о ней не говорили. Маб внезапно поняла, что если однажды наступит день, когда Гитлер будет побежден и Блетчли-Парк закроют, то ни ей, ни остальным не будет нужды указывать на положения Закона о государственной тайне, чтобы выжечь из памяти воспоминания о работе в Блетчли-Парке. Они сами это сделают. Так поступили и Фрэнсис, и его уцелевшие товарищи, и, вероятно, древнеримские и китайские солдаты, вернувшись со своих войн много веков назад.

В верхнем ящике стола она обнаружила пачку своих писем. Она пролистала их – было видно, что их часто перечитывают, – до самой первой записки, которую послала ему, когда они стали женихом и невестой. Всего пара строк: она предлагала дату, когда он мог бы познакомиться с ее семьей. Под ее подписью он нацарапал карандашом: «Девушка в шляпке!»