Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 33)

Сперва не произошло ничего. Иоганне казалось, что все их действия были словно камни, брошенные в пруд и обречённые утонуть. А потом, примерно месяц спустя, всё начало понемногу меняться. Сначала им под дверь подсунули стопку брошюр. Коммунистическая пропаганда, презрительно подумала Иоганна. Биргит взяла их, не сказав ни слова.

– Если тебя с ними поймают, – не удержавшись, заметила Иоганна, – то, скорее всего, казнят.

Биргит посмотрела на неё с удивительной невозмутимостью.

– Я знаю.

– Ты ведь даже не коммунистка – или я ошибаюсь?

– Я против Гитлера, и они тоже. Это всё, что имеет значение.

Иоганна ощутила внезапный прилив восхищения неожиданной отвагой своей сестры.

– А Вернер? – поинтересовалась она без обычной неприязни. – Он, я так понимаю, не знает?

– Нет.

– И, я так понимаю, не обрадуется, если узнает?

– Я… – Биргит закусила губу. – Наверное, нет.

Иоганна покачала головой.

– Обе мы играем с огнём. Я влюбилась в еврея, а ты – в нациста. Вот мы какие, сопротивленцы! – Она воздела руки к небу, и Биргит вдруг расхохоталась, а Иоганна вслед за ней, потому что лучше уж было смеяться, чем плакать. Они обнялись и смеялись, пока у них не разболелись животы и пока им не пришлось утирать слёзы, струившиеся из глаз. Когда они пришли в себя, Иоганна подумала, а смеялись ли они вообще.

На следующей неделе они обнаружили под дверью новую стопку брошюр, а несколько дней спустя в магазин вошли двое фабричных рабочих и, сжимая в руках грязные шапки, поинтересовались, починили ли часы от Иоганна Баптиста Беха. Иоганна, которая принесла отцу кофе на подносе, в изумлении уставилась на них. В магазине были только одни часы от Беха, двухсотлетние часы с кукушкой, занимавшие почётное место у прилавка. Они не продавались и не нуждались в починке. Но отец, едва услышал эти слова, поднялся со скамьи и в своей обычной дружелюбной и жизнерадостной манере воскликнул:

– Конечно же! Только что закончил. Пойдёмте вот сюда, я вам их покажу.

Иоганна смотрела мужчинам вслед, а потом вопросительно взглянула на Биргит и Франца.

– Естественно, это пароль, – прошептала Биргит, хотя никто не мог их подслушать. – Их, видимо, прислал отец Иосиф.

– А не Ингрид?

– Она мне ничего не передавала.

– Кто они? – спросила Иоганна, и Биргит пожала плечами.

– Может, христианские социалисты? Кто-нибудь, кому нужно тут спрятаться?

Поднявшись наверх, Иоганна увидела, что мужчины с жадностью поглощают еду, которую им дала Хедвиг. Вид у неё был напряжённый и обеспокоенный, но она отрезала им по слишком толстому куску хлеба и налила по две тарелки супа, пусть даже это означало, что ей придётся урезать в пище членов семьи.

Так шли дни за днями – Биргит приносили всё новые и новые брошюры, а к отцу приходили всё новые и новые люди с вопросом, починили ли часы от Иоганна Баптиста Беха. Люди, которых присылал отец Иосиф, порой оставались на ночь или даже на две, и Иоганна понимала, как это опасно – слишком частый стук в дверь, слишком много мелькающих теней. Конечно, соседи что-то заподозрили.

Ей удалось справиться с постоянным чувством опасности; она привыкла жить в состоянии вечного напряжения, как и Франц. После Хрустальной ночи он больше ни разу не покинул дом, и она знала, что это вынужденное уединение не даёт ему покоя. Она старалась расшевелить его, побуждала играть на пианино и пела дуэтом с Биргит, пусть им и не хватало звонкого сопрано Лотты. Но даже тех волшебных минут, что они проводили вдвоём, сидя в гостиной у догорающего камина, когда все уже легли спать, было недостаточно.

– Я так хочу, чтобы мы жили в нашем собственном доме, как муж и жена, – говорил Франц, и Иоганна никогда ничего не отвечала, потому что сама хотела этого больше всего на свете, но это было немыслимо. Она готова была выйти замуж за Франца в любой день, когда бы он ни предложил, но он уже сказал, что не хочет привязывать её к себе, пока не станет свободным и уважаемым гражданином. Когда настанет этот день и настанет ли он вообще, Иоганна не знала.

Вот и теперь, войдя в дом на Гетрайдегассе, она встретила домочадцев в мрачном и напряжённом настроении. Отец поднял глаза, и его лицо просветлело, когда он увидел дочь. За год он постарел лет на десять и стал гораздо чаще страдать от головной боли, но по-прежнему старался сохранить хорошее расположение духа и готовность к сопротивлению.

– Всё в порядке, майн шатц? – спросил он.

– Да, папа.

Он перевёл взгляд на Франца, который, как обычно, сидел рядом с ним, если только кто-то не подходил к двери магазина – тогда он прятался наверху. Иоганна улыбнулась ему, и он подмигнул в ответ, тоже, как и Манфред, стараясь держаться бодрым, хотя с каждым днём это становилось всё труднее.

Но, по крайней мере, сегодня они были в безопасности, и солнце сияло, и погода шептала, что скоро весна. Когда-нибудь, подумала Иоганна, безумие, охватившее мир, всё равно закончится. Ей нужно было верить.

Иоганна только начала подниматься по лестнице в кухню, когда раздался внезапный стук в дверь магазина, резкий – бум-бум-бум и кровь в её жилах похолодела. В этом звуке было что-то требовательное, что-то пугающее. Франц мгновенно поднялся со скамьи и пронёсся мимо Иоганны наверх, на ходу легонько коснулся её руки, и его пальцы тут же сжались в кулак. Хедвиг уже ждала наверху, чтобы запереть за ним дверь чердака. Биргит быстро собрала свои инструменты и заняла место Франца, а Манфред пошёл открывать. Все они действовали быстро, ловко, как персонажи балета. У двери стояли два офицера гестапо в серой униформе. Свастики на их нарукавных повязках были похожи на брызги крови.

– Офицеры. – Манфред учтиво поклонился им, ничем не выдав тревогу.

– У нас есть основания полагать, что здесь ведётся подозрительная деятельность, – холодно сказал один из офицеров, и Манфред удивлённо посмотрел на него.

– Подозрительная? Уверяю вас…

– Мы произведём обыск помещения.

Чуть помедлив, Манфред вновь поклонился и отступил в сторону. Застыв на нижней ступени лестницы, Иоганна смотрела, как двое мужчин, элегантных и вместе с тем жутких, рыщут по дому. Их кожаные сапоги сияли, на идеально выглаженных униформах не было ни пятнышка. Но каждый их выдох источал высокомерие и зло.

– Вы чините часы? – вежливо спросил один из них, взглянув на шедевр в стиле бидермайер, над которым работал отец.

– Да, верно.

– Какие красивые часы, – ответил он.

– Да, прекрасный экземпляр. – Манфред улыбнулся, и мужчина улыбнулся в ответ, прежде чем пальцем подтолкнуть часы так, что они упали со стола на пол. Биргит затаила дыхание, но никто не издал ни звука; повисла напряжённая тишина. Какая-то шестерёнка – Иоганна в этом не разбиралась – покатилась по полу и остановилась у ног офицера. Все застыли, и время, казалось, тоже замерло, парализованное ужасом происходящего. Иоганна поняла, что, зажав рот рукой, до крови кусает костяшки пальцев. Офицер подошёл к ней, осколки хрустели под его сапогами.

– Нам поступили сообщения о собраниях, проходивших в этом доме, – произнёс он чётким, хорошо поставленным голосом. – Подозрительных собраниях, на которых обсуждалась возможность независимости Остеррайха, его отделения от Германии.

Он назвал Австрию Остеррайхом, хотя страна получила это новое название совсем недавно. Иоганна сглотнула и всем телом вжалась в стену. Мужчина обвёл её взглядом, в котором читался пресыщенный интерес:

– Вы фройляйн Эдер?

Она кивнула. Он вновь обвёл её взглядом сверху донизу, а потом отвернулся. Иоганна выдохнула так тихо, как только могла.

– Мы когда-то проводили такие собрания, – спокойно произнёс отец, стоявший у двери, – но они прекратились сразу после аннексии Австрии, то есть Остеррайха. Больше они здесь не проходили.

Мужчина повернулся и посмотрел на него.

– Даже в этом случае ваша преданность рейху вызывает сомнения.

Отец не ответил, и Иоганна почувствовала, как сердце разбухает в горле, как беззвучный крик рвётся из груди. Если гестаповцы слышали только о тех давних собраниях и больше ни о чём, они ведь не стали бы слишком их мучить? И всё же она знала, что отец не сможет лгать, даже эсэсовцам, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Если его спросят о преданности рейху, Манфред Эдер ответит правду, и да поможет им Бог. Тишина затянулась ещё на какое-то время. Иоганна стояла, не шевелясь, сердце колотилось медленными, болезненными ударами, ужас не давал двигаться, приковывал к месту, когда всё, чего ей хотелось – бежать.

– Мы обыщем дом, – вновь сказал офицер и стал подниматься по лестнице мимо Иоганны, второй последовал за ним. Иоганна обвела отца и сестру быстрым, испуганным взглядом. Если они обыщут дом, они совершенно точно обнаружат Франца. Он прятался под карнизом, прямо за дверью. Откровенно говоря, они вообще его не спрятали, как ни стыдно было это признавать. Они, осознала Иоганна, просто не думали, что до такого дойдёт, пусть им и казалось, что они постоянно об этом думают.

Ни один мускул не дрогнул на лице Манфреда, когда он побрёл по лестнице вслед за офицерами. Иоганна и Биргит помчались за ним. Офицеры вошли в кухню, и раздался шум и грохот, а следом – сдавленный стон Хедвиг. Стоя в дверном проёме, Иоганна таращилась на осколки бесценного маминого фарфора – чашек, блюдец, чайника. Офицер, поджав губу, искоса смотрел на ошеломлённую Хедвиг.