Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 32)
– Я так и знала, что это ты. Снова хочешь навлечь на меня неприятности?
– У тебя не было никаких неприятностей, – ответила Лотта. – Тебе лишь трижды пришлось прочесть «Радуйся, Мария». – Сама она за свои грехи прочла эту молитву четырежды.
Кунигунда сложила руки на груди, спрятав ладони в широких рукавах рясы. Выражение её лица стало решительным, круглые щёки будто втянулись, в глазах цвета грязи появился стальной блеск.
– Чего ты хочешь, сестра?
Лотта покачала головой. Всё в этом разговоре было неправильным, нелепым; в аббатстве таких не вели. Она глубоко вдохнула и постаралась взять себя в руки.
– Я знаю о евреях, – тихо сказала она. Выражение лица Кунигунды не изменилось.
– И?
– Как ты можешь такое творить, – выпалила она, чувствуя, что вновь теряет самообладание, – после того, что сказала досточтимая мать?
– А что сказала досточтимая мать? – переспросила Кунигунда. – Что же она сказала, сестра Мария Иосиф? Давай, расскажи мне.
Лотта медлила, потому что в лице Кунигунды было что-то многозначительное, почти коварное, чего она не понимала.
– Что нам нужно продолжать жить как раньше. Что ничего не изменилось.
– И всё же с тех пор изменилось очень многое. Нацисты угрожают уничтожить церкви. Ты это, конечно, знаешь.
– Даже если так… – начала было Лотта, злясь на себя за то, что её голос звучит так неуверенно.
– Она сказала – каждому, кто обращается к нам за помощью, нужно помогать, – заметила Кунигунда. – Ты помнишь об этом, сестра? Или забыла, заботясь о собственном благополучии?
– Я помню, что она сказала, – пробормотала Лотта, терзаемая новыми смутными сомнениями. – Ты же понимаешь, что она не это имела в виду, – сказала она наконец. Ведь не могла же настоятельница иметь в виду
Кунигунда раздражённо вздохнула.
– Лучше тебе не знать. Лучше для тебя и, конечно, для меня, потому что я тебе не доверяю.
Лотта часто заморгала, задетая этим замечанием, хотя, пожалуй, обижаться тут было не на что.
– В Зальцбурге есть люди, которые помогают евреям и другим, кто нуждается в помощи. Я знакома с такими людьми. Вот всё, что тебе нужно знать.
– Что это за люди?
– Какая тебе разница? Хочешь вступить в их ряды? – съязвила Кунигунда.
– Откуда ты о них узнала? – продолжала настаивать Лотта. Она сама не понимала, почему для неё так важно это знать, просто чувствовала – и всё.
– Для тех, кто ищет пути, они всегда найдутся. – Кунигунда покачала головой. – И что теперь, ты расскажешь настоятельнице? – Её голос посуровел. – Ты понимаешь, что этих евреев арестуют, если они попадутся, и, скорее всего, убьют? Их уже отправляют в лагеря на востоке. Ты это знаешь?
– Меня это не касается, – парировала Лотта, начиная чувствовать себя увереннее, – и тебя тоже, что бы ты там ни узнала. Мы должны подчиняться, сестра Кунигунда, не задавая вопросов. Вот в чём наше призвание.
– Я подчиняюсь, – ответила Кунигунда. – Прежде всего, сестра Мария Иосиф, мы отвечаем перед Богом, и
У Лотты ушло три дня на то, чтобы набраться смелости и рассказать всё настоятельнице. Она провела эти дни в молитве, борясь со своей совестью, с негодованием и гневом, которые она испытывала по отношению к Кунигунде за то, что та решила доставить столько трудностей и неприятностей, с чувством вины за свои мысли и сомнениями в них. Должна ли она заботиться о евреях? Её долг – заботиться обо всех людях, любить их больше, чем себя. Но как быть с послушанием настоятельнице, церкви, правительству? Все эти беспорядочные мысли мучили Лотту и наполняли её душу беспокойством. Она не хотела задаваться такими вопросами. Ей вообще не хотелось думать. Она поняла, что причина, по которой она пришла сюда, в аббатство, – по крайней мере одна из причин была в том, что ей не хотелось думать вообще ни о чём.
В конце концов, ради самой себя, ибо ей нужно было облегчить страдания, терзавшие сердце, она пошла к настоятельнице.
– Бенедикте, – поприветствовала досточтимая мать и, когда Лотта упала на колени, протянула руку для поцелуя.
– Доминус. – Лотта поднялась. Настоятельница улыбнулась ей, и на её измождённом лице была написана такая терпеливая нежность, что Лотта сразу же почувствовала облегчение. Конечно, досточтимая мать знала ответы на все вопросы.
– Что вас беспокоит, дочь моя?
– Это имеет отношение к сестре Кунигунде, досточтимая мать.
– Я так и подумала, что причина в этом.
Лотте следовало бы знать, что её отношение к другой послушнице не может остаться незамеченным.
– Дело не в том, что она не выполняет своих обязанностей, – сказала она, не поднимая головы, – хотя, признаю, это тоже вызвало у меня некоторое раздражение, и, конечно, я покаюсь за это.
Настоятельница чуть взмахнула пальцами, словно отгоняя прочь сомнения Лотты.
– Тогда что же вас так волнует, дочь моя?
– Боюсь, что-то гораздо более серьёзное.
– Вот как? – Голос настоятельницы был, как обычно, мягок, но Лотта уловила в нём слабую нотку строгости.
– Она прячет евреев! – выпалила Лотта, наконец подняв глаза, – прямо здесь, в аббатстве! Ввязывается в политику, хотя нам это запрещено. Если евреев обнаружат, нас всех могут арестовать или даже убить…
– Вы так высоко цените собственную жизнь, дочь моя?
Этот вопрос, заданный так деликатно, на миг лишил Лотту дара речи.
– Я… нет… но… – пролепетала она, собираясь с мыслями. – Но вы же сами говорили, для нас ничего не изменилось. Мы должны вести себя так, словно всё по-прежнему. Мы должны повиноваться…
– Повиноваться Богу. А какие две первые заповеди, сестра Мария Иосиф, по словам нашего Спасителя?
– Любить… любить Бога и любить ближнего, как себя самого. – Лотта почувствовала себя маленькой девочкой, только начавшей изучать катехизис. Настоятельница чуть наклонила голову вбок.
– Верно.
Лотта смотрела на неё. Тишина повисла между ними, медленно переходя в осознание.
– Вы знали, – тихо пробормотала она, всё ещё не в силах поверить. – Вы знали о евреях.
Настоятельница не ответила, и Лотта беспомощно посмотрела на неё.
– Почему? Если церковь это запрещает? Это ведь неповиновение…
– Разве Бог это запрещает? – мягко прервала она, и спустя несколько бесконечных секунд Лотта нехотя покачала головой. Нет, Бог не мог этого запретить. Конечно, Он не мог. Помогать нуждающимся – бедным, гонимым, страждущим – не могло быть ничем иным, кроме как священным христианским долгом, привилегией и радостью, и все же осознание этого не приносило утешения, поскольку Лотта чувствовала, что все её осторожные предположения, все её безмятежные представления, всё, на чём основывалась её вера – всё было перевёрнуто и разбросано. Она была эгоистична. Все это время она была эгоистична и неблагочестива, а теперь испугалась. Она отвернулась, не в силах встретиться с проницательным взглядом настоятельницы.
– Сейчас мы в необычном положении, – помолчав, заметила настоятельница, – когда у вас есть надо мной опредёленная власть. – Она слабо улыбнулась. Лотта повернулась к ней.
– Власть?
– В ваших силах, сестра Мария Иосиф, сообщить соответствующим органам о том, что здесь происходит. Поступив так, вы, несомненно, спасёте себя, а может быть, и других. Если вы так поступите, я, конечно, возьму на себя полную ответственность. – Настоятельница смотрела на неё непоколебимым взглядом, и Лотта наконец подняла на неё изумлённые глаза.
– Досточтимая мать, я… я бы никогда… Я… я не могла бы…
– Могли бы, – мягко поправила настоятельница. – Боюсь, для многих это было бы слишком просто. Вопрос в том, согласитесь ли вы?
Слова, казалось, повисли в неподвижном воздухе. Она не сводила взгляда с Лотты, и до девушки наконец дошёл смысл её слов. Если бы она не сообщила настоятельнице, то стала бы соучастницей. Если здесь обнаружили бы евреев, её вместе со многими другими арестовали бы, а то и хуже. Это был ее выбор.
– Лучше бы я никогда об этом не узнала, – сдавленно прошептала она.
– Любопытство так редко идёт нам во благо, – сказала настоятельница с лёгкой улыбкой, а затем устремила на Лотту стальной взгляд. – Но вы все-таки узнали, и теперь вопрос в том, сестра Мария Иосиф, поможете ли вы нам?
Глава семнадцатая
Иоганна рассматривала витрину универмага Шварца, после Хрустальной ночи переименованного в честь банка, собственностью которого стал универмаг. В окне стояли два манекена – женщины в дирндлях и белокурых париках – и глупо улыбались прохожим, почти не удостаивавших их вниманием.
Манекены должны были представлять собой воплощённый идеал германской женщины, знавшей своё место: киндер, кюхе, кирхе. Дети, кухня, церковь. Иоганна подумала, что уже отлично справлялась с двумя пунктами из трёх, и значит, могла бы считаться на две трети образцовой женщиной с точки зрения национал-социализма, не считая того, что была влюблена в еврея.
Вздохнув, она повернулась и пошла обратно к дому на Гетрайдегассе. В эти дни дом казался таким тёмным, и в то же время для неё он оставался единственным во всём городе маяком, где горел свет. С тех пор как отец решил противостоять нацистам, они жили в постоянном состоянии напряжения, ужаса и нервозности, ожидая стука в дверь, ожидая, когда всё закончится, но пока их сопротивление не было замечено. Никто не спросил, почему они не вывесили знамя со свастикой; Иоганна полагала, что у нацистов хватало других задач. Биргит оставила сообщение для загадочной Ингрид в кофейне на Элизабет-Форштадт, а отец поговорил с отцом Иосифом.