Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 26)

Девочки улеглись бок о бок, а Рук сел за стол и, открыв записную книжку на букве В, записал: «Варрабурра – сладкий чай».

Но Тагаран не засыпала.

– Бообанга, – приподнявшись, сказала она. – Бообанга камара!

По ее движениям он понял, что это просьба: «Укутай меня одеялом, друг!»

Рук знал, что ей вряд ли понравится колючая шерсть, ведь она вообще не привыкла ничем укрываться, но перечить не стал. Пусть сама узнает, что такое одеяло, как он в свое время – в ту ночь, под навесом – на собственном опыте убедился, что дома уютнее. Должно быть, его отец, как и он сейчас, испытывал смешанные чувства – стремление оберегать и вместе с тем понимание, что нужно остаться в стороне.

Он взял второе одеяло и накрыл им девочек. Ночевать под навесом в саду на Черч-стрит было неудобно, но дело ведь не в удобстве. А в том, что Тагаран хочет собственной кожей ощутить, какой он, мир белого человека.

Девочки притихли, и он вернулся к записной книжке. Как бы рассказать о той шутке, что они придумали сегодня днем?

Он записал: «Тьерабаррбоварьаоу, что значит „я не стану белой”».

Может, так оно и есть, но это и рядом не стояло с тем, что случилось на самом деле.

«Это произнесла Тагаран, в отчаянии бросив на землю полотенце, – добавил он, – после того, как я сказал ей, что если она будет мыться, то станет белой».

Уже лучше, чем сухой перевод, но все же эти слова не отражали самого важного. То, что произошло сегодня между ним и Тагаран, выходило за рамки «Словаря» и «Грамматических форм». В том была сама суть беседы – не слова и их значения, а то, что два человека пришли к взаимопониманию и начали открывать для себя истинные названия вещей.

Но как записать истину на бумагу, когда она представляет собой нечто куда большее, чем слова или действия? Он ведь даже на английском не смог бы выразить того, что произошло между ними!

Рук понял: чтобы хоть как-то передать смысл пережитого на бумаге, надо взять пример с Силка. Придется выйти за рамки буквализма – шагнуть туда, где слова перестают служить целям описания и обретают самостоятельную жизнь.

Вот только он – не Силк. Его слова совсем не отражают сути их разговора. И записал он их лишь затем, чтобы позднее они помогли ему вспомнить. Остаток жизни он будет перечитывать их и мысленно возвращаться в это «здесь и сейчас». К этому счастью.

Он снял с крючка шинель и, растянувшись под нею на кровати, взял в руки Монтеня. «О большом пальце руки». Рук перечитывал его немногочисленные сочинения столько раз, что почти уже выучил их наизусть, но всякий раз охотно возвращался к главе «О большом пальце руки».

Обычно ночами ему чудилось, что хижина затерялась на краю Вселенной. Тихие поскрипывания и шорохи, доносившиеся снаружи, лишь углубляли тишину и усиливали его одиночество. Бывало, что он лежал в темноте на своем мысе и чувствовал себя единственным человеком на всей планете.

Теперь, в присутствии девочек, пространство в стенах его хижины преобразилось. В очаге мягко мерцали угли. Сегодня, как никогда прежде, хижина стала уютным суденышком, плывшим по течению ночи.

Рук выбрал это место, надеясь найти там уединение, но на сей раз ему было радостно, что он не один. Может, он вовсе не одиночка. Такого он о себе прежде не знал. Неужели это свойство всегда таилось в нем и лишь ждало подходящего случая, чтобы проявиться? Или воздух Нового Южного Уэльса так на него повлиял?

Он успел прочитать не больше страницы о большом пальце руки, когда заспанная Тагаран приподнялась на локте и тихо окликнула его: камара!

– Миньин биал нангадьими? – старательно выговорил он. Почему ты не спишь? И услышал в ответ:

– Ньиманг бланкет, камара.

Она что, сказала: «потуши одеяло»? Так он и думал. Он поднялся и стал было стягивать с нее одеяло. Вороган не проснулась, но Тагаран схватилась за его край, удивленно и возмущенно уставившись на Рука. По ее лицу пробежала череда мыслей.

– Кандулин![26] – сказала она, показывая пальцем. Свеча!

Свет не дает ей уснуть.

Она так редко допускала ошибки в речи, что Рук решил над ней подшутить – наклонился над одеялом и подул на него, словно пытался затушить пламя. Она улыбнулась, давая понять, что уловила смысл игры.

– Тариадьаоу, – прошептала она.

Рук распознал форму прошедшего времени и часть слова, которое вроде бы означало «ошибка». Видимо, она спросила: «Я ошиблась?»

– Да, – шепнул он в ответ, вглядываясь в ее лицо – обернутое одеялом, оно казалось таким детским. – Но людям свойственно ошибаться.

Отец когда-то говорил ему подобные вещи с той же нежностью, что он услышал сейчас в собственном голосе. Рук сомневался, что Тагаран поняла его последние слова, но она уже закрыла глаза, засыпая.

Он снова улегся, накрылся шинелью и задул свечу, с улыбкой думая про ее просьбу «потушить одеяло». Тагаран редко ошибалась, но и он не имел обыкновения шутить над ошибками.

Что ж, быть может на лейтенанта Рука это и не похоже, но для человека, который зовется камара, это столь же естественно, как дышать. Должно быть, камара жил внутри него все это время, но если бы не поразительная и случайная встреча с Тагаран, он так бы до сих пор и молчал.

Лежа на боку, Рук слушал, как мягко потрескивают и осыпаются угли в очаге и невинно посапывают, забывшись сном, девочки. Их силуэты мерно поднимались и опускались в темноте. Тагаран высунула руку из-под одеяла ладонью вверх, мягко согнув пальцы.

Что это – что за тепло в груди? Рук не знал, как назвать или описать новое чувство, знал только, что оно как-то связано с тем, что Тагаран ночует под его крышей и ее ладонь доверительно повернута к нему.

Свет от углей затух. В хижине стало темно, хоть глаз выколи. Рук знал: скоро поднимется полная луна. Как и много ночей до этого, он встал и укутался в шинель. Сегодня он будет смотреть на луну не как астроном, а как любой другой человек, которому не спится. Нащупав в темноте стол и полку над ним, он достал бутылку бренди, налил себе немного, полагаясь, в основном, на звук, и, прихватив с собой стакан, вышел наружу.

Вокруг лежала сплошная темень да чернота. И только воды бухты шевелились в этой черноте. Никто, кроме астронома, знавшего, куда смотреть, не разглядел бы тусклое свечение на горизонте. Привыкший сидеть в темноте, Рук стал ждать, когда небо озарится светом точно там, где должно. Спиртное его согрело – бренди было скверное, ядреное, но даже им он редко себя баловал.

Над горизонтом полоской света показался тончайший краешек луны. Рук смотрел, как она поднимается, пока ее диск не стал виден почти целиком. Выплыв из-за горизонта, она словно бы распростерлась, цепляясь за землю, точно не хотела подниматься.

Влияние атмосферы, не более, но как же странно и любопытно, что человеческий разум способен узреть в этом красоту! Знание о причинах явления лишь добавляло ему великолепия. Рук готов был сидеть вот так, прикованный к месту, слушая, как над ухом пищат москиты, и ожидая, когда морская гладь расступится и позволит Луне отправиться в свободное плавание по просторам космоса цвета индиго.

Сегодня Тагаран опять его похвалила: камара будьери карага, сказала она – камара хорошо говорит. Ему нравилось, что она зовет его камара.

Он заметил у нее привычку искоса бросать на него насмешливый взгляд, когда он долго соображает. За исключением сестры, во всем мире одна только Тагаран не сомневалась, что он умеет смеяться над собой.

Быть может, именно это чувствуешь, когда у тебя есть собственные дети, с которыми можно вот так беззаботно дурачиться. Наверное, когда-нибудь он женится, как и большинство мужчин. И тогда, если у него, как ни сложно это вообразить, появятся дети, он вспомнит этот момент. Он попробовал представить себе, как однажды расскажет им: «И вот как-то раз две местных девочки остались ночевать в моей хижине».

Кто знает, может, и нет на свете слов, чтобы описать то, что происходит между ним и Тагаран. Подобно языку племени кадигал, который он пытался освоить – слово за словом, с трудом улавливая смысл, язык того, что он испытывал по отношению к ней, выходил за рамки его понимания. Он мог лишь наугад идти вперед, доверившись судьбе.

Быть может, всему виной бренди, но сидя там, в призрачном свете луны, он испытывал счастье на грани ликования.

Судя по содержанию писем, которые Силк присылал с Роуз-хилл, в житнице колонии было еще тише и унылей, чем он опасался, и единственной новостью за несколько недель было то, что он научился окучиванию, хотя предпочел бы не знать о нем до конца своих дней. Он грозился, что если губернатор не пошлет за ним в ближайшее время, то ему придется слечь с каким-нибудь безболезненным, но серьезным недугом, лишь бы вернуться в Сиднейскую бухту и воссоединиться с другими представителями рода человеческого.

Силк умудрялся писать даже о том, что ему совершенно не о чем писать. Читая его письма, Рук невольно задавался вопросом, оставляет ли он себе копии, чтобы позже включить их в свою книгу. Уж не надеется ли он, что Рук сохранит их переписку?

Только Рук отпустил одного посыльного, как прибыл другой: его вызывали на плац. Кого-то из каторжан застали с поличным: он копал картошку в губернаторском огороде и пытался спрятать ее под полой. Его собирались высечь.

Рук знал: воровства продовольствия допускать нельзя. С этим трудно было спорить. Но голод стал властвовать над жизнью поселенцев. Каторжанки прочесывали побережье бухты, собирая всех попавшихся улиток и моллюсков, но ходили все такие же бледные и тощие, с потускневшим взглядом. Из всех поселенцев один лишь Бругден не терял бодрости. Разве кто увидит, если охотник съест подстреленную дичь прямо в лесу, вместо того чтобы сдать ее в общий котел?