Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 25)

В очаге ревел огонь, но Тагаран все равно дрожала, поэтому Рук снял с крючка свой мундир и накинул на нее. На мгновение он почувствовал в своих руках ее узкие плечи, ощутил кипящую в ней жизнь, ее дыхание. Потом она извернулась, словно исполняя менуэт, скинула мундир и, взяв его за воротник, протянула Руку.

Он тут же пожалел о том секундном прикосновении к ее плечам. Может, он и видит в ней сестру, но Тагаран ему не сестра. Он хотел было объяснить: «У меня есть младшая сестра, и ты напоминаешь мне ее». Но потом подумал: разве этого достаточно, чтобы оправдать такую фамильярность? Что бы почувствовал он, вздумай кто-нибудь из местных мужчин, скажем, Варунгин, подойти вот так к Энн и положить руки ей на плечи?

Он отступил на шаг назад.

– Я прошу прощения.

Быть может, еще не поздно все исправить. Он повесил мундир обратно на крючок, потратив на это куда больше времени, чем требовалось, и встал поближе к двери – как можно дальше от Тагаран, насколько позволяли размеры хижины.

В очередной раз развернувшись, она встала спиной к огню, к нему лицом. Рук видел, как она думает, переводя взгляд с висящего на стене мундира на мужчину, что стоит на другом конце комнаты, сложив руки на груди.

– Горедьу тагарин, – сказала она, и принялась изображать какую-то сценку, включающую в себя огонь, мундир и ее саму, дрожащую от холода, из чего Рук сделал вывод, что она пытается объяснить: оставшись голой, она согреется быстрее.

А ведь она права и, судя по всему, лучше понимает, как с мокрой кожи испаряется влага и как греет огонь, нежели люди из его мира, которые без конца кутаются в одежду. Она дала ему понять, почему вывернулась, когда он ее едва не обнял. Но кроме того, она объяснила еще кое-что. Она заметила его неловкость и поняла ее причину.

И все же Руку было не по себе. Хуже того: он знал, что краснеет. Чувствовал, как кровь жаркой волной разливается по лицу, бьется под кожей. Отвернувшись к столу, он принялся рыться в поисках записной книжки и пера, притворившись, что ему срочно нужно что-то записать.

«Горедьу тагарин – я это больше (то есть я уберу больше) от холода. То есть согреюсь. В это время Тагаран стояла нагая у огня, и я предложил ей надеть что-нибудь из одежды, на что она ответила горедьу тагарин. Целиком это означает: я буду или предпочитаю оставаться обнаженной, чтобы быстрее согреться, поскольку у огня приятнее стоять без одежды, нежели если бы теплу пришлось проникать сквозь нее».

Вышло многословно, зато пока он писал, с его щек спал румянец, а Тагаран перестала дрожать.

Она пошла за ним наружу, к яме, которую он вырыл для сбора сочившейся из скалы воды. Рук принялся черпать, наполняя чайник, а когда к ним подбежал Бонеда – поглядеть, чем это они занимаются, то и ему дал попробовать. Вернувшись в хижину, он поставил воду на огонь, и дети тут же смекнули, что понадобится больше хвороста – они знали то, чему его когда-то научила бабушка: «тонкие прутики горят лучше всего», так что вскоре в очаге ярко пылал огонь, и вода быстро вскипела.

Прихватив чайник, Рук вышел наружу и направился к пню, на котором рядом с дождемером стоял эмалированный таз. Меж двух концов воткнутой в пень ветки было втиснуто зеркальце, и теперь, глядя в него, он приступил к ритуалу бритья, который всегда очень веселил детей: им нравилось наблюдать, как он правит бритву на кожаном ремне, взбивает помазком пену, наклоняет голову на бок, силясь разглядеть свое отражение в покосившемся зеркальце, и скользит лезвием по вымазанной белой пеной щеке. Вороган показала на его незапачканный пеной нос.

– Миньин биал канга? – спросила она. А это ты почему не мажешь?

Она посмеивалась, косясь на Тагаран. Ее застенчивость улетучилась, и Рук стал замечать, что его бритье, его нос, да и вообще все эти озорные подшучивания над мужчиной – да к тому же белым – их очень веселят. Глядя в чересчур маленькое зеркальце, он подпер щеку языком, чтобы лезвие лучше скользило. Он понимал, что никогда не узнает, над чем они смеются, но улыбнулся – в основном, глазами, чтобы мыло в рот не попало.

Закончив бриться, он сложил бритву, вытер лицо полотенцем и вылил воду. Тагаран взяла чайник и потрясла его, давая понять, что там осталось еще немного воды, потом, жестом попросив разрешения, вылила ее в таз и погрузила в нее свои тонкие руки. Ее бархатно-темная кожа резко выделялась на фоне белой эмали. Рук поднес к ее руке свою – розовая, усеянная веснушками, в сравнении она казалась неполноценной.

Взяв ее руки в свои, он намылил их, а в довершение туалета намочил уголок полотенца и протер ей лицо. Она наблюдала за его действиями. Большего он себе не позволил: лицо открыто для всех, но тело, каким бы детским оно ни было, не для чужих рук.

Он отдал ей полотенце.

– Умойся. Ну же, давай.

Тагаран взяла полотенце и, следуя его примеру, обмакнула уголок в теплую воду.

Наблюдая за ней, за ее лицом, на котором отражались самые разные переживания – удивление от непривычного ощущения теплой воды на коже, опаска, радостное любопытство при виде чего-то нового – он осмелился пошутить.

– Если будешь часто мыться, станешь белой.

Он не знал, поймет ли она его слова или его попытку передать их смысл движениями: понарошку помыв свое предплечье, он поднес его к руке Тагаран, точно сравнивая белую кожу с темной. Ему казалось, это хорошая шутка – нелепость, которую наверняка оценит ребенок, – а от того, что его кожа казалась такой безжизненной по сравнению с ее собственной, было еще смешнее.

Но Тагаран, потерев руку, внимательно на нее посмотрела и с обидой швырнула полотенце наземь.

– Тьерабаррбоварьаоу!

Должно быть, она имела в виду нечто вроде: «Не стану я белой!»

Надув нижнюю губу, она насупилась и встала в позу, всем своим видом выражая отчаяние. Рук в ужасе проклинал себя за такую неосмотрительную остроту.

Но тут она ему подмигнула, и он понял: она не играет, а переигрывает. Он пообещал ей это в шутку, а она ее подхватила и пошла чуть дальше, выкрутив ее так, что стало еще смешнее.

Увидев на его лице облегчение, Тагаран перестала супиться и с удовольствием рассмеялась над их общим творением. Рук последовал ее примеру, поражаясь, какая емкая и многослойная вышла шутка.

Но она оставила странный осадок – понимание того, как легко что-то может пойти не так. Нужно быть осторожнее. Между ними легко возникло взаимопонимание, но не стоит спешить с выводами. Слишком многое на кону, и речь не только о праве зваться первым, кто освоит местный язык.

День клонился к вечеру. Женщины у костра брали на руки младенцев и подзывали детей постарше. Но Тагаран и Вороган все болтали, поглядывая на Рука. Они что-то задумали.

– Матигарабангун нангаба, – сказала Тагаран и, приложив ладони к щеке, показала на пол у своих ног.

Нангаба – в этом он узнал знакомое слово, нанга – начальная форма глагола «спать». Он уже слышал формы нангадиоу – я спал, и нангадиеми – ты спал. Может, нангаба – это будущее время? Выходит, Тагаран спрашивает, нельзя ли им с Вороган переночевать у него в хижине?

Рук пошел к сидевшим у костра Мауберри и Барриган, и попытался объяснить, спросить, найти подтверждение своей догадке. Да, согласились они, пускай Вороган и Тагаран ночуют в хижине мистера Рука. Они от души смеялись. Он и не надеялся разобрать смысл их громких восклицаний, но был почти уверен, что они обсуждают его. Быть может, и хорошо, что он ничего не понял.

Он знал, как это волнительно – ночевать на новом месте. Должно быть, это чувство знакомо всем детям. Даже он когда-то умолял родителей разрешить ему провести ночь под парусиновым навесом в уголке сада за домом на Черч-стрит.

До недавних пор Дэниел Рук чувствовал себя одним целым с тем ребенком, которым себя помнил. Теперь же тот маленький мальчик казался ему совсем другим человеком, нежели взрослый мужчина, который махал на прощание группе смеющихся обнаженных женщин и их пухленьких темнокожих ребятишек, не видя в этом ничего странного, точно на их месте с равным успехом могли оказаться его соседи из Портсмута.

Свой ужин он разделил с девочками, хотя ему показалось, что они едят скорее из любопытства, а не ради удовольствия. Да и лакомиться было особо нечем – черствый хлеб да немного солонины. Зато Рук заварил сладкий чай – они удивились, увидев, как он кладет кожистые листья в чайник и заваривает в кипятке. Насколько он понял, они тоже собирали эти листья и называли их – а может, отвар из них или само растение – словом варрабурра. Манеру пить этот настой из чашек они нашли чрезвычайно забавной и необычной.

Рук тоже потягивал варрабурра из своей чашки. Этот напиток полюбился ему больше настоящего чая – его анисовый, слегка терпкий, сладковатый вкус освежал, а голова после него прояснялась.

Рук испытывал странную радость от того, что эти девочки гостят у него. А доводилось ли ему прежде выступать в роли хозяина? Он не мог такого припомнить. Он многого ожидал от Нового Южного Уэльса, но уж точно не предполагал, что научится вести хозяйство и развлекать гостей.

Где они предпочитают устроиться на ночь? У очага, разумеется. Вороган сразу улеглась на циновку и свернулась калачиком поближе к теплу, но Тагаран показала на кровать, недвусмысленно требуя одеяло, так что Рук и его расстелил на полу. Вороган сомневалась, но Тагаран заставила ее встать, чтобы они могли вместе лечь на одеяло. Какой своевольный ребенок! Оставалось лишь надеяться, что ему никогда не придется ей ни в чем отказывать.