Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 24)

Явившись в гости, они, как и другие женщины – те, что приходили лишь изредка, – здоровались с ним, а потом усаживались поодаль вокруг костра, уложив детей на колени. Они коротали время, мастеря рыболовные крючки из изогнутых ракушек и плетя веревки из древесной коры. Они показали Руку ее волокнистое лыко и объяснили, что оно называется дтурадураланг – как он подозревал, главным образом для того, чтобы посмеяться над его попытками это выговорить.

Рук помнил своих сестренок маленькими, но они, вечно завернутые в одежду и пеленки так, что видно было только личико да ручки, лежали в деревянной люльке, похожие на почтовые бандероли. Он не помнил, чтобы они вот так валялись голышом на ничем не прикрытых бедрах матери, как местные дети. Впервые это увидев, он был потрясен, но теперь задумался: уж не для того ли и даны женщине бедра – чтобы служить живой люлькой, в которой ребенок может забыться сном?

Иногда во главе небольшой вереницы туземцев по скалам спускался Варунгин. Дети издали наблюдали, как он садился рядом с Руком на землю у стен хижины. Иногда он с полчаса не издавал ни звука. Если Рук пытался вспомнить что-то из недавно выученных слов или брал в руки какой-нибудь предмет, желая выяснить, как он называется, Варунгин едва заметно ерзал, но ничего не отвечал. Видимо, он не находил молчание неловким.

Руку же казалось, будто он смотрит в какое-то причудливое зеркало. Прежде среди себе подобных он сам смущал других своей немногословностью. Сидя вот так, ничего не делая, он учился смирению.

Порой Варунгин приводил с собой других мужчин. Тогда Рук, точно ребенок, бессловесный и оставленный без внимания, сидел и слушал, как они разговаривают – слишком быстро, чтобы он мог уловить в этом потоке звуков хоть одно знакомое слово. В окружении соплеменников Варунгин утрачивал свою обычную серьезность и принимался развлекать остальных пространными историями. Ему с поразительной точностью удавалось изображать других. Рук не раз узнавал черты майора Уайата – Варунгин мастерски передразнивал его бурное негодование – и бедняги Госдена с его неотвязным кашлем.

Хотелось бы Руку знать, развлекает ли Варунгин своих соплеменников, изображая, как мистер Рук шевелит губами, пытаясь выговорить очередное новое слово.

Временами Варунгин приходил, чтобы дать Руку очередной урок местного языка. Он раскладывал перед собой на земле все свои принадлежности и орудия: зазубренное копье, еще одно – с гладким наконечником, острогу с четырьмя зубьями, деревянную палку вроде меча, к концу которой смолой была приклеена устричная раковина. Он поочередно рассказал Руку, как называется каждый предмет. Дооул – копье с двумя зазубринами. Вуданг – костяной наконечник копья. Йелга – зазубрина на копье. Йара – затачивать наконечники мутинга или рыболовной остроги. Рук держал рядом записную книжку, не выпускал из рук карандаш. Что-то – он и сам не знал, что именно, – подсказало ему, что Варунгин не одобряет всю эту писанину. Но тот был терпелив, повторял слова и показывал своему ученику разные предметы до тех пор, пока не убеждался, что тот понял.

Когда Варунгин, собрав свои принадлежности, вставал, подходили дети. Почти всегда среди них были Тагаран, Вороган и Бонеда, а иногда приходили еще две девочки, которых Рук с трудом отличал друг от друга – должно быть, сестры, Тугеар и Нгалгеар. Их так развеселили его попытки разобраться, кто есть кто, что Бонеда в буквальном смысле обмочился. Рук с любопытством отметил, что это никого не смутило. Просто заключительная сцена комедии и вместе с тем хвалебный отзыв, не более.

Он сидел рядом с Варунгином, как ученик, из вежливости обменивался парой слов с женщинами и радовался обществу детей, но по-настоящему беседовал лишь с Тагаран. Она никогда не приходила одна, но другие дети быстро уставали от их словесных игр. Им не хватало терпения, ведь Руку мало было понять смысл слова: требовалось повторить сказанное столько раз, чтобы он смог записать. Через какое-то время остальные разбегались и оставляли Рука и Тагаран вдвоем.

Рук не заметил, как она дала ему имя – камара. Он предположил, что это значит «мой друг» или что-то вроде того. Он не знал, слышала ли она, как англичане называют друг друга близким по значению обращением comrade[25] или схожесть этих иностранных слов была совпадением. Сколько всего он не знал!

Тагаран была самой старшей из детей, но не одно лишь это выявляло в ней предводителя. Всю жизнь Руку встречались люди, отличавшиеся такой внутренней силой, что они безо всяких усилий вызывали у других уважение. Причем звание и общественное положение не имели к этому отношения: губернатор этим качеством был обделен. И Рук тоже – он это знал, а вот Силк им обладал, как и Гардинер.

И Тагаран. За этим скрывалось нечто большее, чем ум, хотя ум ее был подвижен, как ртуть. Нечто большее, чем стремление стоять на своем, хотя Руку доводилось видеть, как она раздает указания другим детям. За этим стояло умение бесстрашно взаимодействовать с миром.

Она никогда не уставала ни учить его новым словам, ни в свою очередь осваивать английский. Как и Варунгину, ей превосходно удавалось изображать, и она явно радовалась, увидев, что Рук ее понял.

Когда на коленях у одной из сидевших вокруг костра женщин заплакала девочка, Тагаран объяснила: бредо тунга – «она просит хлеба». Рук дал ей краюху, чтобы она отнесла ее малышке – пожертвовал большей частью своего ужина, не упомянув, что сам останется голодным. Выщипывая мякоть, Тагаран произнесла слово, которое, насколько он понял, подразумевало «нечто мягкое, что легко съест ребенок» – твердую, как камень, корочку она оставила, объяснив, что та «жесткая, трудно крошится».

Тагаран рассказала ему, как назвать «живот», «спину», «кожу», «волдырь», что надулся у него на руке, научила слову, означавшему то ли «палец», то ли «пальцы», то ли «ладонь». А еще словам «трава» и «песок», хотя последнее могло переводиться как «пыль» или «сухая земля». Однажды она взяла в руки его складной нож, и он записал за ней фразу, вероятно, служившую вопросительным «что?» или «что это?», а потом, открыв нож и снова закрыв его, узнал слова, которые он перевел как «покажи» или «дай посмотреть». Как-то раз Бонеда прикатил по земле деревянную колоду, и остальные дети стали кидать в нее камешки. Тагаран пояснила: карагадьера. Колода? Катить? Рук не понял, но слово все равно записал.

Махнув рукой на системность, он карандашом – для быстроты – царапал в записной книжке: «открой дверь», «я ставлю его на огонь», «подмышка» – а может, и «щекотать». Тагаран и Вороган так смеялись, что не могли толком ничего объяснить. В спешке Рук набрасывал перевод сокращенно, чтобы позднее вспомнить, что имелось в виду. Когда речь зашла о солнце – Тагаран пожаловалась, что он загородил ее от согревающих лучей, он по привычке астронома нарисовал кружок с точкой посередине. Не выдержав такого обилия слов, карандаш треснул пополам, и он под пристальным взором Тагаран перевязал его бечевкой.

Он к такому не привык. Даже самые быстрые планеты давали время все перепроверить и начисто переписать. Работа в таком темпе, когда некогда остановиться и подумать, была сродни головокружительному веселью, опьянению.

Не он один осваивал язык. Не имея под рукой ни записных книжек, ни перевязанных бечевкой карандашей, местные не только выучили много английских слов, но даже успели внедрить их в собственную речь, приспособив их к требованиям своей грамматики. Английское слово bread – «хлеб» – превратилось у них в бредо: они не просто выучили его, но сделали своим.

Когда Рук, сам того не заметив, проделал то же самое, то словно оставил позади очередное препятствие. Варунгин принес с собой на урок нечто вроде копьеметалки под названием вомера. Он показал Руку, что недавно заменил каадиан – приклеенное к ее концу лезвие из ракушки. «Каадианмадьоу», – сказал он, и Рук записал: «Каадианмадьоу – я его закаадианил». Лишь увидев это на бумаге, он осознал, что только что сделал. «Я его закаадианил» – предложение, которое доселе не могло существовать в его родном языке. Он не просто учил чужой язык. Но и переделывал свой собственный. Он пересек и стер некую грань. На его глазах один язык растворялся в другом, словно чернила в воде.

Как-то раз Тагаран прибежала к нему в хижину – она вся покрылась мурашками, а на ее коже и волосах поблескивали капли воды. Рук встал было из-за стола, но она мокрой рукой оттолкнула его в сторону.

– Нгйинадьиминга!

Он понял, что она говорит: «Ты загораживаешь огонь!», и пропустил ее. Тагаран принялась крутиться у очага, поворачиваясь к пламени то одним боком, то другим – ее трясло, а губы приобрели лиловый оттенок. Рук подбросил в огонь дров и подул, чтобы тот разгорелся.

– Богидиоу, – сказала Тагаран, и он машинально перевел: от корня боги, что значит «купаться» или «плавать». Видимо, она говорит: «я купалась» или «искупалась».

– О, милое дитя, сейчас неподходящая погода, чтобы купаться!

Вряд ли она поняла точный смысл его слов, но тон явно уловила – тон старшего брата, который решил, будто лучше знает, как следует поступать. Тагаран бросила на него недовольный взгляд, прямо как Энн, когда в холодное утро он советовал ей надеть теплую, но некрасивую шаль.