Кейт Андерсенн – Исмея. Все могут короли (страница 93)
— Вашьи импьерское вельичество навьестили Топйоль в етот знамьенатьельний дьень, — дышал он тяжело, на лбу пятна масла, руками размахивает как пугало. — Позвольтье вас привьетствовать в етом новом году и жьелать счастья.
Он поднимает лицо и победно, так по-мальчишески улыбается, и душа поет, и эта жуткая головная боль нехотя рассеивается и отступает, как дурной сон.
Сумасшедшим был, сумасшедшим и остался. Глаза у него красные. Сколько он не спал?..
— Встаньте… — громко велит она Миразану ради зрителей. Стараясь не морщиться от боли. — Ваше величество, король Мирахана, Миразан Раг-Астельмар. Вам я желаю… того же. Счастья и покоя в королевстве. Я искренне рада, что вы почтили своим присутствием праздник Черного Тополя, части моей империи.
Мир поднялся, прижимая ладонь к груди. И обратился к Аяну, который угрожающе притих.
— Я задолжьял импьератрьице таньец, — говорил так громко, что слышали все. — Но из-за рьевольюции в майом карольевстве нье получьилось. Спасьибо, что дальи мьне возможьнйость исправьить ету ошибку, дьядя. Ви позвольите?..
Он протянул Ис руку, склоняясь в поклоне. Улыбка расползлась по ее лицу.
— Это правда.
Народ внизу зашумел:
— Небо поддержало Мирахан!
— Долгих лет императрице Объединенных Королевств!
— Соглашайтесь, ваше имперское величество!
— Ура революции Алых Рубах!
Даже такое. Пусть и жиденько, и сразу зашикали на кричавшего.
Аян побледнел, но держался молодцом: проигрывать он умел не хуже, чем выигрывать.
Теперь у него не оставалось выбора. Крики людей внизу слились в один сплошной гул о знамениях с неба, чудесах зимнего солнца и королях. Знать так никогда бы не сделала, но в Тополе народу не много, вот король и зовет всех, кто есть. Но он — лишь дерево, Аян, корень. А людям нужны зрелища… Потому у него нет шансов в эту минуту.
— Та-нец, та-нец! — начали скандировать внизу.
— Ты ведь тоже не станешь устраивать сцен, — ехидно поддела Аяна Исмея. — Ты проиграл, Аян.
Король Черного Тополя отвернулся, поднял руку, обращаясь к народу:
— Первый танец для нашей высокопоставленной гостьи и моего племянника, Миразана Раг-Астельмара, новоиспеченного короля Мирахана!
Внутренности взмыли птицей вверх, когда Мир подал ей перепачканную руку. Опираясь о его локоть, она пошла следом. Одна ступенька, вторая, третья… И не в силах оторвать завороженного взгляда от черных пятен и пары царапин-ссадин на его лице.
Головокружение медленно отступало. Но и его она сейчас не была в состоянии замечать.
— Ти приехал… — не выдержала и шепнула первой.
— Глюпая жьенщина! Я вьедь прьедупрьеждал не пьить в Тополье!
Милый… Он улыбался светски, но цедил сквозь зубы… вот это, кося глазами в ее сторону. И даже на «глупую женщину» — как тут обижаться?
Последняя ступенька. И оркестр заиграл что-то медленное и романтичное, в духе крейца. Одна рука на плечо, другая — так и не отпускает… Привычка, конечно, сохраняла безупречное выражение лица, но дрожь и радость, и колышущаяся темнота в глазах…
— Крьужьись, крьужьись, — ворчливо промолвил Мир. — А йесльи би я нье успьел?!.
Это было страшно. Сейчас, рядом с Миром, вся эта двойственность ощущений будто испарялась, как не бывало…
— Он застал меня врасплох… — едва не расплакалась. — Я… забыла, прости. Ты был прав.
Мир пустил ее в энергичный разворот, чуть более энергичный, чем надлежит при крейце. Притянул к себе. Чуть яростнее, чем надлежит при крейце.
Она с трудом удержалась на ногах.
Заглянул в глаза внимательно. О, эти зеленые омуты…
— Значьит, я бил прав?
Будто в самую душу посмотрел. А глаза веселые…
— Прьизнаешь?
Она покорно кивнула.
— Признаю… И спасибо… что успел.
Оба вздохнули. Они и так были близко, но хотелось еще, еще ближе…
— Радьи такьих мамьентов стоит жьить. Я би сийчас поцьеловал тибья, Исми.
— Очень жаль, но сейчас никак нельзя.
— Да, ньельзья… Но он вьедь нье успьел?
— Не успел что?
— Объявьить. Тибья женой. В лучье.
Ис улыбнулась широко.
— Не успел.
Мир шумно выдохнул. И улыбка расползлась по его лицу.
— А можна я все жье поцьелую тибья сичас? Дьядя от яростьи лопньет!
Ис не выдержала и засмеялась.
— Тогда все решат, что мы женимся.
— А ти протьив?
— А ты?
— Забрьать в Мирахан йа тибья пока нье могу, оставьить его тожье. Я и так… ньенадолго вирвалсья. Только до рассвьета.
Исмея покачала головой, тихо хмыкнув.
— Чьто?
— Это не ответ.
— Исмьея… Я хочью. Конечно, я хочью. Я большье всьего на свьете хочью не мотаца к тибье по ньебу на одну нйочь, а просипаца рьядом. И знать, чьто впьерьеди целий дьень, и нйочь, и вьечность.
Как сладко. Как хорошо. Жить. Любить. Чувствовать. Да!
— И я тоже. И еще — положить голову тебе на плечо. Думаешь… это будет слишком?
Мир казался обескураженным.
— Ето произвьедет фурор. И дьядя не простит. Путьи назад нье будьет.
— Плевать на дядю. Плевать на фурор. Все, что человек обещает перед лицом деревьев в самую длинную ночь года, он должен исполнить…
Она со смехом потянула его к перилам, где взбирались сосны, но Мир удержал. И вышло, что они перестали танцевать, и стоят почти обнявшись, посреди каменной бальной чаши, посреди жаровен, окруженные соснами, льдом, скалами и недоумевающей толпой.
А ей все равно. Она никогда не была так счастлива.
— Исми… ето зелье. Опомньись, — легонько встряхнул ее за плечи. — Ти сама осуждала минья за горьячность. Ти нье поньимаешь, чьто дьелаешь.
Она откинула голову назад и расхохоталась, кожей ощущая заинтересованные взгляды прочих. Мозги унесло прочь, как крышу ураганом. Тиль говорит, в Буканбурге такое случалось во время зимних бурь, поэтому они и строят свои убежища в скалах.