Кейт Андерсенн – Исмея. Все могут короли (страница 45)
Ужин.
Она не осмелилась отойти окна — поджимала губы, чтобы не расплакаться. Почему-то сделалось себя до жути жаль. А вот едва показалось лицо Мира… стало легче, что ли?.. Будто родное. И от невероятности подобного челюсть задрожала еще сильнее.
— Исмьея?.. — Мир заметно встревожился, отставил поднос с чем-то ароматным и невероятным на столик, который она подтянула поближе к кровати, поспешил к ней, остановился на последнем шаге в еле заметной нерешительности. Слегка дотронулся плеча: — Что-тьо больит?.. Ужье нье должно, я вьедь тибье льекарства добавльял, и у тьибя полний покой…
А она смотрела на него, и челюсть продолжала отбивать ритм, неугомонная. Как объяснить?.. Она и сама не знала… Льекарства? Покой?.. В итоге проблеяла:
— Унь… не вер-нулся…
И опустила глаза: из них упрямо выкатились слезы. Вот где ее хваленое достоинство?.. Исмея, которая не перед кем не плачет, потому что по положению не полагается. Рыдает, как девчонка. «Малышка Ис» самая настоящая!
А от его двух пальцев, что касались плеча, будто растекаются тепло и сила, и так нельзя, нельзя совсем…
— Ох, Исмьея, — и он взял ее за плечи обеими руками. И стало будто проще жить. Встряхнул, дождался, пока поднимет глаза, улыбнулся мягко: — Можьет, твой негодньик на пресотлье просто забьил напьисать отвьет.
— Тогда я… и вовсе одна…
Она ведь всегда была одна! Что за чушь. И какое дело до того ему — ее бессердечному похитителю? Для него это в порядке вещей. И зачем она говорит всю эту ерунду ему?!.
И Кастеллет… не мог забыть. Правда?..
Все же, Мир честно попытался утешить даму в беде:
— Можьет… Унь и Исмьея решьили провестьи времья вместье. Без обьязанностей. Ну, знайешь, — и Мир подмигнул совсем легкомысленно: — Вьесна скоро.
Ис наморщила нос — ну, надо быть таким недалеким! Дернулась, но безуспешно.
— Даже если так — мне от того не легче. Мы летим в Мирахан. И никто в моей империи о том не знает. А ты меня похитил. И до весны еще три луны, вот! — она ударила его в грудь. И совсем позорно всхлипнула.
Исмея! Возьми себя в руки. Только… это невозможно, потому что… ОН ее в руках держит. Своих.
И это так правильно и неправильно одновременно. Сирены Белого Шепота!..
Какая разница, когда весна?!. Ну, потерялся кречет… Это неудивительно в этих горах. Тут все теряются. Даже этот мерзавец три с половиной года петляет. Конечно, это ничего не решает, не объясняет и не помогает ни в чем.
Потому что тогда она и правда осталась одна в этом мире… И тут ничем никому не помочь.
Тело пронзал приступ дрожи за приступом. Будто сговорилось все, что болело столько лет, и вылезло в один миг совсем не там, где следовало.
Давно ведь известно, что так есть, было и будет! И она смирилась, и она знала, и…
Мир оторвал одну ладонь от ее плеча и провел по ее волосам, разравнивая, заправляя за ухо.
— Бартьи тебья и бьез птьиц найдьёт.
Он это серьезно сейчас?.. Она бы тоже хотела верить… Или не хотела?..
— А если нет? — подняла на него дерзкий взгляд, и слезы сами собой потекли рекой, сильнее и безалабернее, чем когда бы то ни было прежде.
Ис сердито фыркнула и потянулась их вытирать.
— Он ведь не знает, где я.
— А друиды на чьто? У тьебя вьедь есть свой друид — помньишь? Смотрьи на ето как на отпьуск, Исмьея. Простьо наслаждйсья — наконьец никьто от тибья ничего не хочьет.
Продолжая улыбаться, вытирал большим пальцем ей щеки: то косточкой, то подушечкой. Исмея угрожающе шмыгнула носом, глядя на него исподлобья.
— Ну да… Только ты хочешь — этот сиренов гобелен.
— Искльючительно радьи твоего расслабленьия. Ну?.. Успокойиоас?..
Заглянул в глаза — сама доброта. Конечно… успокоилась… прохиндей… «Исключительно», конечно. Ис состроила просительную мордочку:
— Тогда можно мне выйти?
Мир усмехнулся. Взъерошил ей волосы, отступил. И стало как-то… неуютно. Когда он отпустил.
— Ньет. Кюшай харашьо и отдихай. Ти почтьи виздоровьела.
Что?!. «Ньет»?!.
Он исчез за дверью вовремя: прицельно метнутая ложка с подноса лишь тихо звякнула о металлическую обшивку. Далее полетели подушка и отчаянные проклятия. По ту сторону раздался тихий смех и Ис… неожиданно для себя самой тоже рассмеялась. «Кьюшай». Мираханец ненормальный… Отерла последние остатки мокроты с лица и с аппетитом принялась за ужин.
Так и повелось.
Виделись дважды в день: утром Мир приносил завтрак и желал доброго утра. Вечером — ужин и «доброй ночи». Иногда даже успевал запечатлеть на ее челе целомудренный, хоть и вольный поцелуй — дань культуре Мирахана, конечно же, и только — прежде, чем получал подушкой в спину или ложкой в дверь.
Это стало своего рода традицией — кто успеет первым?..
А между дел — торги. Выйти в коридор, в рубку, на балкон, да хотя бы завтрак приготовить, чтоб он времени не терял и вел свой аэростат быстрее! Она даже готова — пусть и императрица — такой вещью себе руки замарать, как яичница. Где он еще попробует «гусьиные» яйца, собственноручно пожаренные ее императорским величеством Исмеей Басс?.. Мир отшучивался, будто не верит в ее кулинарные умения, а она пыталась взять его на спор, уже предвкушая победу, когда он брякнул, что не заключает пари из принципа и хлопнул дверью. Ложка успела вылететь наружу, и в тот вечер она хлебала похлебку без столовых приборов, как последняя нищая…
А иногда гад неопределенно обещал «может, завтра».
Вспышки гнева, угрозы, уговоры, летающие ложки и подушки — ничто не действовало на непреклонного мираханца.
Про вышивку он не спрашивал. Только бросал иногда мимолетный взгляд. Но работа неожиданно увлекла саму Ис, и даже самой фрейлине Тие было бы не к чему придраться при всем желании. Потому она с удовлетворением ловила эти краткие всплески восхищения в его глазах. Таких зеленых, как ничто прежде.
И это правда был будто… отпуск. Когда никто вдруг ничего от нее не хочет. Когда она просто есть, и этого… достаточно.
Ис не заметила, как втянулась. Мысли странным образом отключались, когда всем, что было важно — это стежки, узор и лениво ползущий вид за окном.
Как же давно она не расслаблялась вот так… Никогда, наверное.
Иногда она вовсе откладывала гобелен и, подперев подбородок рукой, просто глазела в окно. Или высовывалась по пояс в открытое окно и впитывала в себя мир и мороз глазами. Какую-то странную свободу.
Столь же освежающую, как отвар из желтых ягод, который Мир приносил по утрам в кувшине.
Он называл ягоды ракитником.
А еще она спала. Много и… без тревог. Хотя для них были все основания.
Иногда мурлыкала под нос или погромче — в окно небу. Песни из оперы о спящей Авроре или пыталась вспомнить балладу Барти.
Впрочем, певицей она никогда хорошей бы не стала. Зато пришел день и — гобелен был готов. В тот самый день, когда дирижабль и вовсе не двинулся в полет. Но возможности спросить почему — не было. Ему виднее…
Стук в дверь, как обычно. Перед ужином. Вот и возможность спросить, что не так. И похвалиться выполненной работой.
— Входи, — приготовила по обычаю Ис подушку.
Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась… Мир был без подноса, зато при полном параде. Будто… на прием во дворец пришел. У него и такие вещи есть?.. Расшитый длинный камзол, золото и парча, и вот эти морские змеи, как на балдахине, и волосы зачесаны аккуратным пробором, а глаза темнее и загадочнее обычного…
Ис, моргая, забыла про подушку. Что по правилам их «хорошего» тона давно было пора кинуть.
— Исмьея. Позволь прьинести свои извьинения за условия твойего содержаньия, — сказал он нечто, что еще больше выбило из колеи, если еще было куда.
Поклонился с таким достоинством… Что соври он сейчас, будто спустился с Луны как король ночных небес — съесть ей свои лучшие туфли, Ис бы поверила.
— …и загладьить свойу вину приглашеньим на званий ужьин.
Протянул руку так, чтобы она взяла его под локоть. Ис ущипнула себя в локоть, и наваждение рассеялось.
Ах, значит, «званий»? То есть — он зовет ее выйти? Вот как? Без всяких торгов и предупреждений? Вздернула бровь насмешливо — непросто же ему будет эту вину заглаживать.
И не подала руки, но сложила их на груди по-хозяйски.
— Что ж, надеюсь, цель оправдывала средства.