Кэтрин Стэдмен – Нечто в воде (страница 55)

– Теперь координаты.

Неловкая тишина.

Вдалеке кричит птица.

– Какие координаты? – хмурится Марк.

Ага, он понятия не имеет, о чем говорит этот человек. Мне хочется злорадно рассмеяться. Он не знает, что по условиям сделки нужны еще и координаты места крушения. Голосовое сообщение, которое пришло вчера утром, прослушала только я. Марку известно лишь о требовании вернуть флешку. Он не знает, о каких еще координатах говорит его спутник.

– Координаты места падения самолета, – отвечает мужчина и выжидающе смотрит на Марка.

Муж не знает координат. Записал их он, а запомнила я – на случай, если вдруг придется вернуться. Тогда это казалось мне важным: вдруг те люди кому-то были дороги. Бумаги с записями я сожгла в тот день, когда уничтожала все связанное со швейцарским счетом. Я единственная в мире знаю, где покоится утонувший самолет.

Марк совершил ошибку. Ему нечего ответить, он будет притворяться, блефовать. Я его знаю.

Обстановка накаляется. Долговязый начинает осознавать: что-то не так, Марк угрожает разрушить его планы.

Я задерживаю дыхание. Даже после всего случившегося мое сердце рвется спасать Марка, а разум кричит: «Заткнись на фиг!»

– Координаты самолета. Я просил сообщить координаты самолета. Где найдена эта флешка? Где фюзеляж? Нам нужно знать его местоположение, понятно?

Атмосфера сгущается, как перед грозой.

Марку больше нечего разыгрывать. Он не знает, где самолет. Он будет врать и выкручиваться.

– У меня больше нет координат. На данный момент уже нет. Могу дать примерное описание, где…

– Стоп! – рявкает незнакомец. – Молчать.

Марк умолкает на полуслове.

– Ты утверждал, что координаты у тебя, а теперь их вдруг нет. Как ты это объясняешь? Решил продать в другом месте? Надеюсь, ты понимаешь, что деньги перечислены за флешку и местоположение самолета. Выбрать что-то одно не получится. Либо ты сообщаешь мне точные координаты крушения самолета, либо у нас очень серьезная проблема.

Он смотрит Марку в глаза, показывая, что разгадал его игру.

Они стоят молча, напряжение нарастает, приближая неизбежную развязку.

В мгновение ока рука незнакомца ныряет в карман и возвращается с пистолетом. Меня это не удивляет: я с самого начала знала, что он вооружен. Поражает только стремительность, с какой разворачиваются события. Мужчина направляет пистолет на Марка. Тот застывает на месте.

Как жаль, что у меня больше нет пистолета. Он теперь у Патрика, где бы тот ни был.

Я машинально оглядываюсь, хотя знаю, вокруг ни души. А когда вновь перевожу взгляд на поляну, то замечаю, что Марк изменил положение: повернулся к противнику боком, а в руке держит пистолет. Мой пистолет, с серебристым скотчем на рукоятке. Он отнял мой «Глок» у Патрика? Конечно, нет! Это Марк послал ко мне Патрика. «Позаботился обо мне», как он выразился. Вот почему я не помешаю: он отправил ко мне Патрика. Внезапно за их спинами с шумом взлетает лесной голубь. После этого все катится как снежный ком с горы.

Вздрогнув от неожиданности, Марк неосознанно нажимает на спуск, потому что вновь удивленно вздрагивает, когда раздается оглушительный грохот выстрела. Я же говорила: у «Глока» нет предохранителя.

Его визави стреляет почти в ту же секунду. Без сомнения, это можно будет легко обозвать самообороной. Мол, Марк не попал в него только по счастливой случайности и он стрелял, чтобы спасти свою жизнь.

На груди у Марка распускается красный цветок: так быстро, что я пытаюсь убедить себя, будто мне это чудится. Муж спотыкается, вскидывает руку, хватаясь за дерево. Опирается на него всем весом, но колени подкашиваются, и в следующий миг он уже лежит на земле. У меня в ушах гремит эхо двух выстрелов.

Перед тем как подойти к вытянутой руке Марка, незнакомец внимательно осматривает деревья по периметру поляны. Он наклоняется. Муж стонет, его хриплое дыхание застывает облачками пара в холодном воздухе.

Незнакомец сует в карман «Глок». Мой «Глок»! Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не закричать.

Какую-то секунду он смотрит на Марка, затем стреляет еще раз ему в грудь. Тело нелепо дергается на ковре из прелых листьев.

Я не дышу. Даже не помню, когда перестала дышать. По листьям течет струйка крови, капающая из моей сжатой в кулак руки. Ногти впились в ладонь так сильно, что проткнули кожу. Стараюсь не шевелиться. Я не заплачу, не выдам себя. Я не умру с Марком.

Он бы за меня не умер.

Я вжимаюсь в прелые листья, зажмуриваю глаза и молюсь, чтобы все поскорее закончилось.

С поляны слышатся шорохи: незнакомец собирает свои вещи. Я прижимаю щеку к влажной земле и слышу неторопливые удаляющиеся шаги: он уходит, шурша листьями и хрустя ветками. На поляне воцаряется тишина.

Несколько минут, которые кажутся мне десятилетиями, я лежу неподвижно. Никого. Я медленно поднимаюсь. Он лежит в грязи, одетый в свой лучший костюм и пальто. Мой Марк. Возле бездыханного тела валяется мой рюкзак, унесенный Патриком. Странно, что я заметила его только сейчас. Ковыляю к Марку, испытывая крайне странное чувство. Не уверена, что смогу его описать. Моя любовь к нему никуда не делась. Я все бы отдала, чтобы вернуться в прошлое, хотя понимаю, что это невозможно. Подхожу к Марку – нерешительно, с опаской. Если он еще жив, то может меня убить. Замести следы. Нет, он лежит без движения. И это еще хуже.

Я сажусь на корточки и смотрю на красивое знакомое лицо, любимые волосы, губы, глаза. Та же теплая кожа. Я осторожно касаюсь его руки. Он не реагирует. Осмелев, склоняюсь к лицу. Приближаю щеку к его губам: зеркальное отражение жеста, который мы повторяли тысячи раз. Только теперь я не жду поцелуя, а пытаюсь услышать его дыхание. Наклоняю голову к груди мужа, стараясь не прикасаться к горячему кровавому пятну. И слышу приглушенное биение сердца. Он все еще здесь. Жив.

Я осторожно убираю волосы с его лба и шепчу:

– Марк? Марк, ты меня слышишь?

Он не отвечает.

Я наклоняюсь ближе.

– Марк… Марк! Это я, Эрин. Ты меня…

Неожиданно его глаза распахиваются. Он смотрит на меня затуманенным взглядом, громко кашляет и морщится от боли. Он сейчас умрет. Остались секунды.

Наши взгляды на миг встречаются; я на секунду узнаю в нем, как больной синдромом Альцгеймера – миг просветления, своего Марка. Затем все исчезает, и он смотрит на меня с другим выражением. Я никогда не забуду этот взгляд: вот как он на самом деле ко мне относится. Мгновение, однако ошибки быть не может. А потом он умирает.

Далеко в лесной чаще вскрикивает птица, я вздрагиваю и озираюсь: никого. Кое-как поднимаюсь и стою: потерянная, опустошенная, разбитая.

Потом хватаю рюкзак и бегу, поначалу не зная куда, однако постепенно в голове складывается план. Включается инстинкт самосохранения. Нужно найти телефон-автомат, который нельзя отследить. По пути я едва не спотыкаюсь о тело Патрика. Он лежит с перерезанным горлом на земле, раскинув руки. Бегу дальше, дрожа и выбиваясь из сил.

Скоро я добираюсь до дороги. Надвигаю на израненный лоб шерстяную шапочку, вытираю со щеки кровь Марка и направляюсь к телефонной будке.

На часах шесть пятьдесят три. Он поднимает трубку после восьмого гудка.

– Эдди? Это Эрин. Я звоню из автомата. Все… все ужасно. Дело очень плохо.

Мой голос дрожит, глаза наполняются слезами, как у людей в новостях, беженцев, жертв бомбардировок. Наверное, у меня шок.

Я дрожу, запинаюсь, тяжело дышу. Отчаянно пытаюсь сохранять подобие нормальности после того, как вся моя жизнь разлетелась на куски. Рука над щелью для монет трясется, вместе со сжатой в ней скомканной карточкой с номером Эдди и очередной монетой. Что это было?

– Тише, милая, тише. Помедленнее. Уже ведь все позади, да? Ты цела?

Он со мной. В его голосе слышны тревога и участие. Теперь ситуация наладится. Эдди поможет.

– Э-э… да. Да. Я цела. Голова… Но ничего. Эдди, я не знаю, что делать…

Мне очень трудно сосредоточиться. Я не понимаю, что главное. О чем говорить, о чем молчать.

– С чем, детка? С чем? С деньгами? – терпеливо переспрашивает он, и я понимаю, что несу бред – он не ясновидящий.

– С ним… и… тут еще один. Я не знаю, что мне делать. Не хочу в тюрьму, Эдди.

Вот она, суть дела. Поэтому я позвонила ему, а не в полицию.

– Понял, хорошо. Спокойно. Ничего больше мне не рассказывай. Прежде всего успокойся, Эрин, хорошо? Постарайся.

Кажется, он встает с кровати – скрипят пружины. Две босые ноги где-то в Пентонвиле опускаются на пол.

– Да. Поняла. Успокоилась.

Я пытаюсь замедлить дыхание. Замечаю живую изгородь у дороги, слышу утреннюю тишину. Эдди на том конце линии зевает, по камере разносится металлическое эхо. Я представляю, как он сидит там, в тюремной камере, с голой волосатой грудью, и говорит со мной по одноразовому телефону, который пронесли ему тайком.

– Хорошо. Теперь: где он? Или они? Где ты?

Он мне поможет, я чувствую.

– В Норфолке. В лесу, – с трудом произношу я.

Тишина. Этого он не ожидал.

– Понял. Ну ладно. Ты там одна?

– Только я. И он. И еще один… – По моему тону ясно, что я говорю о трупах. Не о людях.