Кэтрин Райдер – Поцелуй меня в Нью-Йорке (страница 9)
Энтони вертится перед зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком. Когда он закатывает рукава, я замечаю что-то на его левом предплечье… Сначала мне кажется, что это шрам от пореза.
– Что это?
Но Энтони уже передумал и раскатал рукава обратно:
– Да ничего такого.
Я упираюсь рукой в его грудь и тянусь к запястью:
– Это татуировка? Дай посмотреть.
Теперь мы смотрим друг другу прямо в глаза без каких-либо зеркал, и я замечаю, что парень явно нервничает. Тогда-то я и начинаю догадываться, в чем тут дело. В конце концов Энтони вздыхает:
– Ну ладно.
Он закатывает рукава, бормоча, что это все просто ерунда, но ему не надо ничего мне объяснять. Я знаю, что он мне покажет.
На его руке витиеватыми буквами вытатуировано имя «
– Это же твоя кожа! – Хотелось бы мне казаться менее потрясенной, но я ничего не могу с собой поделать.
Если Энтони вытатуировал на своем теле имя этой девушки, значит, их отношения были намного серьезнее, чем наши с Колином! Я бы никогда не додумалась издеваться над собственным телом ради «романтики». Во всяком случае, я хочу в это верить.
– Это было глупым решением, – говорит Эн-тони.
– Твоим или ее? – Вопрос слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить. Я хочу извиниться, сказать, что это было слишком грубо, но в таком случае я совру. Поэтому я позволяю своему вопросу повиснуть в воздухе, хотя вижу, что Энтони смущенно отводит от меня взгляд. Так или иначе, я продолжаю: – А она-то хоть сделала соответствующую татуировку?
– Она сказала, что сделает… – тихо отвечает Энтони. – Когда вернется домой.
Не знаю зачем, но я протягиваю к парню руку и прикасаюсь к татуировке. А затем раскатываю его рукав. Еле сдерживаясь, чтобы не взять Энтони за руку, я дружески ударяю его кулаком в плечо:
– Хорошо, тогда, полагаю, со вторым шагом мы еще не закончили. Нам нужно сделать кое-что еще. Где здесь ближайший тату-салон?
Прежде чем Энтони успевает мне ответить, кто-то, словно голос Бога – хотя на самом деле, думаю, это просто один из менеджеров, – объявляет по громкой связи о том, что «Мэйсис» закрывается через… Ну, через сколько я не расслышала, потому что покупатели вокруг все хором начали издавать раздраженные стоны, возгласы, послышались даже несколько ругательств, словно собравшиеся здесь люди продули в самой важной в их жизни игре.
– Надо убираться, – говорит Энтони, пытаясь перекричать весь этот гомон.
– Хорошо! Давай заплатим за одежду и сбежим отсюда, пока нас тут насмерть не затоптали.
Я поворачиваюсь к примерочным, но Энтони подходит ко мне и хватает бирку кожаной куртки. Прежде чем я понимаю, что происходит, он отрывает ценник от воротника. Я взвизгиваю от щелчка, словно от боли, хотя нападение было произведено только на куртку, а вовсе не на меня.
– Ты что творишь? – восклицаю я.
– Экономлю нам некоторое время, – объясняет парень. – Просто дадим кассиру бирки, а не одежду.
Энтони опускает взгляд на ценник, свисающий с моих джинсов. Он тянется к нему, но замирает, когда его пальцы оказываются в сантиметре от моего бедра…
Подняв взгляд, Энтони спрашивает:
– Сама сможешь оторвать?
Я изо всех сил стараюсь не отводить от него взгляда. Но все же проигрываю эту битву.
– Да-да. Конечно. Конечно. Не волнуйся. Сделаю.
Да, похоже, битву за право нормально говорить я тоже проиграла.
Пять минут спустя мы стоим в начале очереди у стойки и отдаем кассиру целую гору ценников. Одежда, которая была на нас до этого, теперь покоится в рюкзаке Энтони, и, подходя к кассе, я на мгновение чувствую, как будто я немного отдалилась от Колина.
Жаль, что его самого нельзя засунуть в чей-нибудь рюкзак.
Энтони расплачивается своей кредитной картой, и мы выходим из «Мэйсис» на Тридцать четвертую улицу. Да, кожаная куртка, определенно, подходит для такой погоды. Хорошая работа, Энтони. Может, он и не в состоянии заметить, что его девушка ему изменяет, но тут он явно не прогадал.
– Нам сюда, – говорит Энтони, поворачивая на восток.
Я покорно шагаю за ним:
– И куда мы?
– В Ист-Виллидж.
Мы доезжаем на метро до станции «Нью-Йоркский университет», и Энтони ведет меня по Восьмой улице, но я ни на что не обращаю внимания, потому что, пока мы проезжали «Юнион-сквер», мой телефон завибрировал, и я сделала ошибку, взглянув на него. На экране блокировки появилось еще больше уведомлений от приложения Facebook, которые я не замечала, пока мы были в «Мэйсис». Моя стена была сверху донизу исписана сочувствующими постами от моих друзей, и я наслаждалась своей небывалой популярностью…
Внезапно я заметила, что уже почти шесть.
В этот момент я должна была садиться в самолет, который, в свою очередь, должен был готовиться к взлету. Прямо сейчас я должна была быть буквально в двух шагах от того, чтобы начать наблюдать в окно за тем, как Нью-Йорк исчезает из моей жизни.
Но в реальности все совсем не так.
– Почти пришли. – Голос Энтони возвращает меня к одинокому настоящему.
Он притащил меня на какую-то улицу, которая, кажется, полностью состоит из одних тату-салонов. Сейчас я уже не столь уверена в том, что нам стоит продолжать преображение Энтони. Я, конечно, теперь выгляжу иначе, но, боюсь, мой образ суровой девушки будет мгновенно разрушен, как только я упаду в обморок от одного вида иглы.
Мне становится все больше не по себе, когда я читаю названия салонов, вроде «Тату-зависимые» (пожалуйста, только не сюда) и «Наплевать-тату» (кто вообще будет делать себе татуировку, наплевав на все?). Я ощущаю некоторое облегчение, когда Энтони ведет меня к месту под названием «Любовные чернила». Название, может, и не самое лучшее, но оно хотя бы не сулит клиентам смерть от гепатита.
– Слушай, ты вовсе
Энтони переводит на меня взгляд:
– Но я хочу.
Я верю парню, поэтому позволяю завести себя в салон. И, как и в «Мэйсис», меня сбивает с толку специфическая атмосфера этого места, за исключением того, что в этот раз дело не в толпе покупателей…
Все из-за резкого запаха травки.
Я закашливаюсь и размахиваю рукой у себя перед лицом, закрывая дверь за спиной. Но в самом в салоне все не так ужасно, как я ожидала. Здесь довольно чисто, хотя три черных кресла в стиле готической стоматологии и украшающие стены части тел в татуировках меня немного пугают. Клиентов нет, только одинокий тату-мастер, который, опираясь своими тощими, испещренными татуировками руками о стол, сидит, уставившись в ноутбук. Экран мне не виден, но диалог из «
Энтони откашливается, и татуировщик, сощурившись, смотрит в нашу сторону, словно пытается разглядеть нас в темноте. Секунду спустя он возвращает взгляд к экрану.
– Эй, бро, мы не галлюцинация. – Мне кажется, или голос Энтони внезапно стал более… бруклинским?
Татуировщик выталкивает себя из-за стола и выпрямляется. Слегка покачиваясь, он из-за всех сил пытается казаться трезвым.
– И чем могу помочь?
Энтони снова закатывает рукав, открывая татуировку с именем Майи:
– Я хочу скрыть ее.
Мастер свешивается с прилавка, чтобы лучше рассмотреть татуировку:
– Но, чувак, она же офигенна.
– Верно, – соглашается Энтони. – Но я все равно хочу ее скрыть.
– Тебе же ее Филомена делала? – Татуировщик задумчиво гладит свой подбородок, как напыщенный сноб в художественной галерее. – Я точно могу сказать по тому, как закручивается буква «Й», словно она сама себя пытается съесть. Тут проблема, чувак… Она убьет меня, если узнает, что я осквернил одну из ее работ…
Энтони смотрит на меня и закатывает глаза, поэтому я делаю шаг вперед и говорю с мастером так, как мне иногда приходится разговаривать со своей подругой Хизер, когда она выпивает слишком много.
– Мой друг не говорил, что ему не нравится работа, – объясняю я мастеру тем же тоном, который использовала бы, беседуя с ребенком, только что проснувшимся после кошмарного сна. – Филомена – прирожденная художница. Татуировка просто замечательная, а… – я указываю на имя Майи, – она – нет.
Парень кивает, бросая на Энтони сочувствующий взгляд:
– Понял тебя, мужик.
– Значит, ты сможешь мне помочь? – спрашивает Энтони. – У тебя получится, ну, например, нарисовать что-то поверх этой татуировки?