Кэтрин Мур – Грядет тьма (сборник) (страница 31)

— Конечно, — ответил я. — Так и поступлю. Спокойной ночи, Тед.

Я стоял, смотрел на фургон, в котором находилась моя койка, и чувствовал теплый ветер, струящийся вокруг меня. Спать не хотелось. Возможно, я слишком далеко зашел в своих шпионских делах. Сейчас я испытывал потребность в общении с девушкой по имени Сьюзен Джонс, которая как в актере все еще жила в моих мыслях. Я посмотрел на звезды и понял, что мне сейчас было нужнее всего. Я нуждался в такой девушке, как Кресси Келлог. Это было странное чувство, чистое, свежее и новое, как будто все мои старые переживания вечером смыло волной аплодисментов.

Озаренный этой мыслью, я медленно побрел по поляне в лунном свете прочь от стоянки. В лагере было тихо. Актеры молча улеглись спать, не обращая на меня внимания, и я остался один в этом мире, наполненный счастьем, уверенностью и новой, теплой потребностью. Лунный свет косыми длинными лучами падал на деревья, освещая все вокруг голубой нереальностью, как притушенные огни рампы. Или, может быть, наоборот — очень реальный свет, чистый до ясности, который может дать только сцена. Папоротники серебрились на фоне густых темных деревьев, и чувство какой-то тайной жизни наполняло всю рощу. Деревья, папоротники, все живое сегодня было живым. Даже воздух жил собственной жизнью. Даже я сам...

Я закурил сигарету, глядя как бледно-голубой дым рассеивается по ветру, и подумал о Кресси. Интересно, смогу ли я позвать ее, не разбудив всех остальных? И если она выйдет ко мне, что я скажу ей? Все еще думая об этом, я медленно последовал за своим дымком вверх по тропинке к сгоревшей секвойе, шагая как во сне сквозь полосы синего света и густой ветреной тьмы.

Кто-то сидел, прислонившись к дереву. Я увидел струйку голубого дыма и услышал шорох жестких юбок. Затем в призрачном свете увидел бледные кружева платья, похожие на сахарную пудру, и понял, что не один я сейчас почувствовал необходимость в продолжении спектакля. Я был не одинок. Кресси тоже хотела стать частью этой истории, и она следовала ей.

Она молча наклонилась вперед, без удивления глядя на меня так, словно ждала меня. Я тоже молчал. Пьеса говорила за нас. Чужими словами мы уже сказали друг другу сегодня вечером все, что можно было сказать. Я осторожно затушил сигарету о внутренний изгиб сгоревшей сердцевины огромного дерева, убивая живой уголь на мертвом. Я взял сигарету из пальцев Кресси и осторожно затушил ее о ту же обожженную сторону вечнозеленого ствола.

Она повернулась ко мне прежде, чем мои руки поднялись, чтобы обнять ее, и юбки, как сахарная вата, шумно зашуршали, создавая барьер между нами. Я почувствовал, как ее колени и бедра прижались ко мне через грубую ткань. Кресси была теплой и трепетной в моих объятиях, она откинула голову назад, а ее глаза выжидающе смотрели в мои. Улыбающиеся губы жаждали моего поцелуя.

Все это отдавало какой-то неискренностью. Все, с чем я боролся в пьесе и передал с такой страстью и трепетом переживаний зрителю. И это не давало мне покоя... Я позволил своей руке скользнуть вниз по ее спине, заставив Кресси упруго напрячься под накрахмаленными юбками. Но что-то пошло не так.

Где-то в моем сознании медленно и крепко закрылась дверь.

Свежая новизна исчезла во мне, и вернулось старое и циничное чувство. Я держал в своих руках заводную куклу, и серебряный лунный свет выключился, как лампочка. Голос в моей голове сказал: «Нет, нет, это все неправильно. Это не для тебя. Еще нет. Не сейчас». А потом неконтролируемое воспоминание о сне, казалось, осветило меня и снова исчезло, прежде чем я успел осознать его. Я увидел лишь яркое свечение, слишком быстро исчезающее, чтобы понять его, но и слишком ослепительное, чтобы забыть. Еще мгновение назад я готов был сказать слова признания, но не сказал. Пока не сказал. Я ослабил объятия и отпустил Кресси.

Сказать было нечего.

Минуту или две я стоял, глядя на ее растерянное лицо. Потом покачал головой, скрестил руки в знак отрицания и медленно побрел сквозь темную ночь обратно к фургону и своей постели.

Я долго лежал на койке, глядя через люк в потолке на мерцающие звезды и слушая, как в раскачивающихся кронах надо мной посвистывает ветер, мягкий и необъятный. Я был слишком озадачен и встревожен, чтобы заснуть.

Одно казалось несомненным. Тот сон, который приснился в нью-йоркской спальне, не был сном в обычном понимании. Он был частью реальности. В тумане алкоголя и наркотиков я, должно быть, слишком поверхностно воспринимал загадочного незнакомца, который говорил мне на ухо пророчества, да и туман искажал происходившее в этом сне. Кто это был и почему он все это говорил мне — все еще плыло в тумане галлюцинаций. Но он сказал мне то, во что я и поверить не мог. Он так и сделал...

Я продолжал рассуждать. Он послал меня сюда, в эту труппу, в эту рощу, выбрал за меня единственный путь из всех дорог к этому месту. Почему? Что такого он мне сказал, чего я не должен помнить? Я постучал костяшками пальцев по виску, пытаясь найти ответ. Но невозможно получить ответы таким образом.

Одно, по крайней мере, казалось несомненным. Он вложил в мой разум некий предначертанный путь, который вел меня в неизвестность. Не совсем против моей воли. Но вопреки моему сознанию. Когда я сворачивал туда, куда не следовало, старое чувство мертвого оцепенения возвращалось, как и сегодня вечером. А когда я повернул в верном направлении... Я вспомнил, как сегодня вечером на сцене разливалось счастье, и само воспоминание о нем снова зажгло огонь. Все это было со мной. Оно придет снова. Внезапно я почувствовал себя очень усталым, очень расслабленным и очень уверенным в себе. Что бы ни случилось, я знал, что смогу справиться с этим, если буду следовать тому курсу, который подсказывал мне мой инстинкт.

Небо было напудрено до бледно-серебряного цвета нагромождением звезд, отступающих в бесконечность. Звезда мятежников, свет Чарли Старра, мигала красным, белым и синим снова и снова среди вершин вечнозеленых деревьев. Подул ветер, мир перевернулся, и я погрузился в забытье.

Глава 18

Голос под моей подушкой звучал твердо и отрывисто. Это был мой собственный голос. «Вставай, Рохан. Пора вставать, Рохан!». Я так мучительно боролся со сном, что не совсем понимал, кто я такой. Когда в голове появилась кое-какая ясность, я сунул руку под подушку и выключил учитель сна, который положил туда прошлой ночью вместо будильника. Темнота снаружи постепенно ослабевала, ночь только приближалась к рассвету. На койках вокруг меня грузно лежали неподвижные силуэты Пода Хенкена, Роя и Гатри. Ветер стих, звезды бледно сияли над неподвижными секвойями, а вдали по шоссе с приглушенным ревом проехал грузовик, который в мертвенном холоде рассвета звучал смутно успокаивающе.

Я спокойно пошел по своим делам, и никто не шевельнулся, чтобы посмотреть в мою сторону. Под деревьями все еще было темно, и хвоя сонно вздыхала под ногами, когда я шел к стоянке дальнобойщиков. В одном кармане пальто у меня лежал пистолет, а в другом маленькая металлическая коробочка с маячком, которую дал мне Гатри, чтобы я пометил угнанный автомобиль. Она был размером со спичечный коробок, но довольно увесистая. Я остановился на краю поляны и оглянулся.

В безмолвных грузовиках безмятежно спали актеры. Конечно, я должен был извиниться перед ними. Вчера вечером я спонтанно переделал пьесу у них под носом, ослабил роль Полли, присвоил лавры главного героя Роя себе. Они великолепно подыграли мне, но я все равно должен был извиниться перед всеми. Придется сделать это позже. Сегодня утром я направлялся к чему-то более значимому, чем спектакль, и знал, что больше никогда не увижу эту рощу.

Наша импровизированная сцена уже казалась пустой. Под деревьями плотным слоем лежал хвойный ковер. Ветер прошелся по нашим сценическим тропинкам прошлой ночью, но их все еще можно было различить. И мысленным взором я видел призрачные фигуры всех нас, все еще бесконечно репетирующих под висящими прожекторами. Здесь, на этой поляне, со мной много чего случилось. На ней родился другой Рохан.

Уверенный в себе Рохан. Вчерашняя дрожь прежнего страха прошла. Теплое чувство того, что все должно пройти как надо, вернулось ночью, как прилив, заполнив все мое сознание целиком. В карманах пальто пистолет и коробка с маячком уравновешивали друг друга, тяжелые и твердые. Я шел с ними сквозь темноту, озябший и немного удивленный красками горного рассвета, но счастливый от своей уверенности.

Я купил кофе, яйца и горячие пирожки у сонной официантки, которая кое-как передвигалась за стойкой. Поймал попутку с дальнобойщиком, который ехал в Сан-Андреас. Сошел в нужном месте и направился через поля к коричневому амбару.

Это был день, когда мне нельзя было ошибиться. Эпизод с Кресси прошлой ночью каким-то образом растворился в памяти, как сон, и мне казалось, что я никогда не терял полной уверенности в себе. Если в поле вокруг старого амбара и стоял охранник, то он либо спал, либо был с другой стороны. Дверь меланхолично скрипнула, когда я проскользнул внутрь. Автомобиль все еще стоял в затхлой, пахнущей коровами темноте, как я и предполагал. Я не мог ошибиться. Не сейчас.

Я коснулся бока авто, и он задрожал, как что-то нервное и отзывчивое, радующееся компании. Коробочка с маячком приятно отдавала тяжестью. Когда я прикреплял ее к нижней части рамы машины, то почувствовал, как она выпрыгнула на последнем сантиметре из моей ладони и нетерпеливо шлепнулась на металлическую поверхность. Намагниченная, понял я. Как бы то ни было, она крепко села на место.