Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 27)

Пока об обморожении лучше даже и не думать. Я снова повторяю, что вряд ли пробуду в воде так долго, и мы вместе идем к мутно-зеленому морю. Войти в воду в этот момент кажется совершенно невозможным. Но потом мы обе намеренно движемся к ней, и вот уже в море погрузились мои икры, а за ними – бедра. Я подаюсь вперед, чтобы тело полностью окунулось в воду, и понимаю, что мы обе, не сговариваясь и не задумываясь, бежим на берег. Мы не кричим, но поем, чтобы не так ощущался колючий холод, при этом совершенно не дыша. Сейчас совсем не время сдерживать или подавлять эмоции. Мы обе что есть мочи кричим о своем дискомфорте.

– Дыши! – кричит Марго, и я, набрав воздуха в легкие, решаю, что могу пережить три заплыва брассом до того, как снова выскочу из воды, и начинаю считать: «раз, два…» Однако, дойдя лишь до двух с половиной, я вновь встаю на ноги и бегу, чтобы поскорее закутаться в полотенце. В воде я пробыла от силы сорок пять секунд, хотя там кажется, что время растянулось, поэтому вполне может быть и меньше. Я смотрю, как плавает с высоко поднятой головой Марго, потом перевожу испытующий взгляд на ее лицо и пылающие от напряжения щеки. Теперь я чувствую себя в безопасности, ведь побывала в море и вернулась. И выжила.

Становится совершенно очевидным, что время, которое каждый из нас может провести в воде, зависит только от нервной системы.

Вскоре выходит и Марго, становится рядом со мной и вытирается. Мою кожу чуть покалывает от воспоминания о холоде.

– Думаю, теперь я гораздо лучше его осознаю, – говорю я. – Я вышла, потому что не думала, что можно остаться в воде. Но едва я вышла, как тут же поняла, что все в порядке. Я снова хочу вернуться в воду.

– Завтра? – спрашивает Марго.

– Завтра, – отвечаю я.

На второй день я устанавливаю таймер на телефоне и обнаруживаю, что могу продержаться до пяти минут, если отброшу свой страх внезапной смерти от обморожения. Я тщательно исследовала этот вопрос и нашла, что процесс этот гораздо медленнее, чем кажется, и это странным образом утешает. Я знаю, что если начну показывать признаки переохлаждения, меня тут же вытащат, и в то же время вновь ощущаю тепло. Пока я чувствую этот относительный холод, мне ничто не грозит.

В тот же второй день я узнаю, что, когда будет пора сдаваться, мои большие пальцы подадут мне четкий сигнал: эти части тела, где почти нет плоти, ощущают холод как острую боль, которая прекращается только тогда, когда я выхожу из воды. В Уайтстейбле плавать можно только за два часа и через два часа после отлива или прилива, а между перерывами двенадцать с половиной часов, что означает, что окно для плавания будет смещаться каждый день. Так, в воскресенье мы плавали в одиннадцать часов утра, в понедельник – в полдень, потом плавно переползли на час, два и три часа – и так до февраля, когда дни такие короткие, что нам приходилось плавать затемно. Я твердо решила плавать всю неделю, каждый день, чтобы организм привык, и потому день за днем ходила на пляж и боролась с собственным инстинктом, велящим держаться поближе к теплу и сухости.

Всю неделю температура воды в море колебалась между пятью и шестью градусами, и я постепенно привыкла к странным изменениям в организме, происходящим в ледяной воде. Когда выходишь на берег, кожа приобретает ярко-красный оттенок – не такой, когда краснеешь от стыда или смущения, а такой, словно облился томатным супом. Мало-помалу этот оттенок начал мне нравиться: он свидетельствовал о том, что я стала намного выносливее, чем была когда-либо. Выбравшись на берег, обтеревшись и согревшись, я начинаю дрожать, но дрожь эта почти что приятная. Совершенно ясно, что мое тело старается согреться, а ведь я много лет ничего такого от него не требовала. В этот момент я чувствую, что живу, и не боюсь этого, ведь и Марго испытывает те же ощущения.

Я намеренно подвергла свой организм испытанию, чтобы заставить его вновь обрести равновесие.

Мне приятно проверять границы собственных возможностей таким бодрящим способом. И приятнее всего то, что потом еще несколько часов кровь у меня в жилах словно наэлектризована, как будто в меня влили какую-то волшебную сыворотку.

На четвертый день я решаю отказаться от гидрокостюма, отправляюсь плавать в одном купальнике и сама удивляюсь отличному самочувствию. Я уже научилась дышать спустя первые полминуты, когда грудь будто стянута обручем, отмечая царящий вокруг холод.

На пятый день я погружаюсь в воду на целых десять минут, поражаясь своей быстрой адаптации. Мы дрейфуем бок о бок в холодной воде и постепенно заводим веселую, непринужденную болтовню. Со стороны может показаться, что мы под кайфом.

– Как здорово! – говорю я. – Просто отлично!

Мы в совершенном восторге от собственной храбрости, от того, как сумели вырваться из повседневности в это альтернативное пространство. Наш город с его тревогами и обязанностями остался где-то на дальнем берегу, и между ним и нами невидимая стена, не пропускающая эти тревоги и страхи.

Здесь нас никто не достанет, просто не рискнут. Даже собачники останавливаются на берегу, смотрят на нас издалека и качают головами. Мы словно переступили некую незримую черту. Пожалуй, в Сисолтере нам нравится плавать больше всего, потому что там, на пустынном пляже, вдалеке от домов, укрытые от посторонних глаз высокой дамбой, мы можем стянуть купальники и поваляться на пляже голышом. С моим телом особо не покрасуешься в бикини в жаркий летний день, но зимой я могу спокойно показать свою кожу морю, чувствуя себя частью этой мощной стихии.

Доказано, что погружение в холодную воду в 2,5 раза повышает уровень дофамина – нейромедиатора, который стимулирует участки мозга, отвечающие за ощущение удовлетворенности и удовольствия. Результаты недавнего исследования показывают, что регулярное плавание зимой в холодной воде заметно понижает напряжение и усталость, а также улучшает показатели памяти и настроения и общее самочувствие. Неудивительно, что нам было так хорошо, но ощущение это было не только физиологическим. Заплыв при температуре около нуля стал своего рода вызовом – и в первую очередь нашим собственным принципам и убеждениям. Словно через это занятие мы повысили общую стойкость и выносливость организма. Этот циклический процесс помогал нам держаться на плаву.

Сама я, всю жизнь предпочитавшая делать все в одиночку, насколько это возможно, вдруг поняла, что справилась лишь благодаря нашему контакту и связи.

Боязнь войти в воду – да и вообще дойти до пляжа – так и не отступила, но теперь, когда у меня появилась сообщница, сдаться стало труднее. Вместе мы выкраивали в своих графиках полчаса на плавание, напоминали друг другу, стоя на берегу в купальниках и с покрытой мурашками коже: главное – войти в воду, и потом нам обеим будет хорошо. Верилось в это с трудом, но вера объединяла нас.

– Из всего, что я делаю в течение дня, – сказала мне Марго однажды под вечер, – это единственный момент, когда я не думаю о том, что мне следовало бы быть где-нибудь в другом месте.

Экстремальный холод заставил нас обеих по-новому взглянуть на жизнь, как бы банально это ни звучало. Прочувствовать момент, перестать раз за разом прокручивать в голове прошлое или будущее и просматривать бесконечные списки важных дел. Мысли наши сосредоточились на заботе о собственном теле здесь и сейчас, не позволяя холоду подобраться слишком близко. А море щедро осыпало нас своими дарами. Каждый день оно было другим – то бурным и неспокойным, то гладким как зеркало. Вместе с небом оно то затягивалось белесой пеленой, то хмурилось, предвещая бурю. В погожие деньки оно было по-средиземному синим и кристально-чистым.

Иногда компанию нам составляли черноголовые чайки и плещущаяся в воде селедка. Порой мимо пролетал баклан или стайка песчанок, низко-низко, у самой воды, с громким свистом. Изредка проплывала одинокая собака, а однажды мы беспомощно наблюдали, как какой-то пес на берегу утащил мое полотенце.

Вода то казалась шелковой на ощупь, то вдруг становилась грубой, как холщовое полотно, и густой, как тина. Постепенно мы стали замечать, как море успокаивается перед приливом, будто бы переводя дух, прежде чем подняться с новой силой. И вода – перед приливом она становилась солонее, а после – прохладнее. Мы решили, что это от притока в море речных вод.

Вскоре к нам присоединились и другие люди, привлеченные нашим безумным энтузиазмом. Мы стали их наставницами, стали помогать им справляться с собственными страхами, учить дышать в первые несколько секунд, выныривать, когда начинали ныть пальцы. Море превратилось в кратчайший путь к близости: качаясь на волнах, нам было гораздо легче выплескивать все свои тревоги и опасения. Мы делились своими страхами по поводу денег, родственников и детей. Отбросив светские любезности и этикет, мы начинали говорить сразу же, едва оказавшись в воде.

Холод помогал нам сбросить камень с души, разорвать оковы нашей персональной зимы хоть на несколько минут и обменяться самыми мрачными, самыми потаенными мыслями.

Мы беседовали, едва зная друг друга по имени, а потом вновь одевались в повседневную одежду и возвращались к привычной жизни, слегка подрагивая от ощущения искр в крови. Этот короткий заплыв был идеальным окном в другое измерение, где можно было развязать языки, а потом снова закрыть рот на замок. Мы вновь застегивали одежду на все пуговицы и шли домой.