Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 28)

Под конец первого месяца мы развели на пляже костер в лучах заходящего солнца и сели вокруг него погреться, пока дети убежали играть. Мы пили вино и жарили зефирки, завербовали в наши ряды еще несколько добровольцев – совершенно незнакомых нам людей, которые просто подошли и спросили:

– Вы уже ходили в море? Холодно? Как вам это удается? А можно я тоже как-нибудь приду?

Мы улыбнулись и ответили:

– Присоединяйтесь!

Март

Пережить бурю

В детстве у меня была книжка с Эзоповой басней «Муравей и цикада» в ярко-желтой обложке. Это история о беззаботной цикаде, которая целое лето наблюдает за деловито снующими муравьями, запасающимися едой на зиму. Муравьи трудятся, а цикада знай себе бренчит на гитаре и поет. В том издании цикада была типичным продуктом своего времени – эдаким хиппи, нарисованным предположительно лет за десять до моего рождения и символизирующим все риски, сопряженные с их типичным поведением: явиться, настроиться, бросить. В моем воспоминании (которое так и останется воспоминанием, поскольку книгу мне уже не найти) цикада вступает в шуточную перебранку с муравьем, глядя на то, как он и его товарищи трудятся в поте лица: «Эй, чувак, ты чего такой занятой? Лето ведь на дворе, надо радоваться!» Смысл слов муравья доходит до нее лишь зимой, когда цикада, умирая от голода и холода, снова приходит к муравью: «Заботиться важнее о своей пользе,/Чем негой и пирами услаждать душу». Муравьи заботятся о том, чтобы выжить. Теперь-то я знаю, что в моем переводе эти строчки были существенно дополнены по сравнению с резкими и хлесткими строчками Эзопа. У него мы и вовсе не видим цикаду летом, а встречаемся с ней уже зимой, когда муравьи заняты сушкой зерна, которым запасались весь сезон. Цикада, проходя мимо, просит у них еды. «Но чем же занималась ты, скажи, летом?» – спрашивают ее муравьи (это версия Джорджа Файлера Таунсенда, вышедшая в середине XIX века и считающаяся классической). «Я, не ленясь, все лето напролет пела», – отвечает цикада. «Ты летом пела, так зимой пляши в стужу», – хмыкнув, замечает муравей.

Даже в детстве, помню, меня возмутило поведение муравьев. Вся мораль басни казалась мне совершенно неправильной. Я до сих пор помню свое потрясение от жестокости муравьев перед лицом простой нужды цикады. Подобное отношение шло вразрез со всем, чему меня учили в школе о христианском милосердии.

В конце концов, цикада ведь делала то, что полагается всем цикадам – пела, – а муравьи попросту навязывали ей свойственную именно их биологическому виду модель поведения.

Как-никак, она просто ошиблась, этого больше не повторится, но муравьи не дали ей даже шанса на взаимовыгодный обмен. Ведь она могла бы создать музыкальное сопровождение, пока они работали, в обмен на скромную порцию еды. Когда размышляешь об этой истории уже будучи взрослой, все видится в еще более мрачных тонах. Ведь цикады не приспособлены к зимовке – они выживают только на генетическом уровне, в виде яиц. Получается, муравьи не просто отказываются кормить лишний рот – они отказывают умирающему в последней просьбе. Знал ли об этом Эзоп? И является ли эта басня, пусть и отчасти, попыткой объяснить исчезновение цикад зимой?

Как ни посмотри, муравьи выходят злобными ханжами, а может, даже виновными в геноциде.

Но если серьезно, невозможно не уловить резонанс позиции муравьев. Ее не упустили бы из виду в Викторианскую эпоху, а теперь она и вовсе созвучна с мнением многих видных политических деятелей. Цикада – странник, исследующий Вселенную, проныра и охотник за легкой добычей, беззаботно проматывающий те жалкие гроши, что есть у него в кармане, на совершенно ненужные вещи. Таковы люди, считающие, что правила не для них; обманщики и преступники; матери, которые заводят детей только ради детского пособия, или те, кто на День матери остается дома, чтобы избежать необходимости вносить свой вклад в общую копилку; халтурщики и дармоеды, великовозрастные детки, не желающие вылетать из гнезда; хипстеры, только и думающие о тосте с авокадо и забывающие, что покупают его на деньги мамы с папой. Экономические мигранты, беженцы, цыгане и путешественники, привыкшие к жизни налегке. Огромная безликая толпа, стучащая в дверь добропорядочных граждан, честно зарабатывающих себе на кусок хлеба и привыкших за все платить. Цикада – символ всех этих категорий людей, и их так много, что не знаешь, с кого начать. С каждым поколением ее индивидуальные характеристики меняются, и зависят они от класса, города и деревушки с их личными страхами. Муравьи же неизменны. Они – простые граждане, соблюдающие правила этикета. Эти насекомые откладывают на черный день, а не ждут подачек и милостыни. Они держатся особняком и заботятся только о себе.

Муравьи – проекция наших собственных мыслей о том, как следовало бы жить нам самим, и в то же время – модель жизни, которой никому из нас не удалось реализовать, сколько бы мы ни пытались, на протяжении всей истории человечества.

Муравьи нереальны, во всяком случае в массовом масштабе; они существуют лишь гипотетически. Если бы все на свете были муравьями. Если бы все были такими предусмотрительными и ответственными. Если бы цикады в человеческом обличье могли оставаться такими же беспечными.

Но у меня есть для вас альтернативное «если бы». Если бы жизнь была такой постоянной, счастливой и предсказуемой, на свет год за годом появлялось бы все больше муравьев и все меньше цикад. На деле же у всех нас год муравья сменяется годом цикады, и так без конца. Бывают времена, когда у нас получается все как следует подготовить и накопить, а бывает, что без посторонней помощи ну никак не справиться. Наша ошибка не в том, что мы не в состоянии правильно копить и планировать, а в том, что год цикады кажется нам чем-то неправильным. Мы уверены, что подобное может произойти только с нами, и причиной тому – наши уникальные человеческие недостатки.

Однажды в сентябре я отправилась погулять неподалеку от студии, где обычно пишу. По большому счету, это просто чулан на старой ферме, где когда-то жило множество художников. Большего пространства и не нужно: чулана мне хватает за глаза, да еще узенькой полки, где я храню компьютер. Как бы то ни было, я стараюсь ходить больше, чем писать, нарезая круги по ферме и прилегающим полям, за которыми можно свернуть на национальную тропу Норт Даунс Уэй и за час дойти до Кентербери. Если же пойти в противоположную сторону, там меня ждет цепочка деревенских пабов, где можно посидеть, делая вид, что собираешься с мыслями.

Хотя чаще всего я просто делаю небольшую передышку между посиделками у экрана компьютера. В одной стороне – орешник, в другой – кусты смородины. И еще ряды и ряды яблонь. К ним-то я и направилась в тот день, мимо сложенных грудой деревянных коробов, уже готовых доставить фрукты на рынок. По высокой траве, перемежающейся тут и там зонтиками каких-то неизвестных мне растений, похожих на взрывы звезд далекой галактики. До самого обеда солнце не заглянет в этот уголок, и на листьях и стеблях травы, на наливных яблоках и паутинках лежат, посверкивая, крупные капли росы. Я шла к пчелиным ульям, куда часто наведываюсь во время своих прогулок. Все лето я с наслаждением слушала деловитый гул и наблюдала за пчелиной работой. Но в тот день заметила, что что-то неуловимо изменилось. Улей был разделен надвое листком газеты. Пчелы роились вокруг него, звеня, словно подвешенные невидимыми нитями, по заранее прочерченной траектории. Небольшая стайка собралась на поверхности улья, ползая по газете и как будто с любопытством изучая образовавшуюся границу. Мне тоже стало любопытно. Как оказался этот листок в пчелиной колонии?

Когда я задала этот вопрос в Твиттере, выяснилось, что все, кроме меня, знают правильный ответ. Пасечник просто объединил два улья, отделив сильных особей от слабых, чья матка уже начала сдавать и попросту не пережила бы зиму. При помощи стены из газеты ее пчелы могут перебраться к другой матке, избежав конфликтов и потенциального ущерба для обеих колоний. Делается это так: пасечник помещает улей с более слабой колонией поверх сильной, кладя между ними газету. Пчелы чувствуют запах друг друга и начинают прогрызать газету, но к тому времени, как они справятся с этой задачей, слабые пчелы уже привыкнут к запаху новой матки и ее колонии и не станут с ними бороться. Когда пасечник снова откроет улей, от газеты уже ничего не останется, кроме кольца, где соприкасаются два улья, и две колонии будут гармонично сосуществовать.

Самым интересным мне показался комментарий человека по имени Ал Уоррен, который с таким энтузиазмом занимается пчеловодством, что даже уговорил местную начальную школу взять в живой уголок три своих улья. «Я обычно не заморачиваюсь с газетой, – говорит он. – Пчелы-медоносицы и сами в состоянии пережить зиму – у них есть для этого отработанные стратегии. Они – самые настоящие “зимовочные машины”. Мало того, я вообще не рассматриваю каждую из пчел в отдельности: колония – это единый организм. Они действуют сообща, все как один». И хотя в нашем сознании пчелы – летние существа, привыкшие к жарким, знойным дням, на самом деле вся их деятельность осуществляется в обратном направлении. Большая часть труда сводится к тому, чтобы обеспечить выживание колонии зимой. Полгода они заготавливают еду, а потом полгода живут своими заготовками. Каждый год в апреле они вылетают из улья и начинают все заново.