Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 8)
– Кези! – радостно позвала она. – Извозчик приехал. Всё уже погрузили на телегу, и лошадей аж целых три. Миссис Сэмюэл Джозефс дала нам огромную шаль и велела застегнуть пальто. Из-за своей астмы она не пойдет нас провожать.
У Лотти был очень важный вид.
– Ну что, поехали, ребятня, – позвал извозчик. Он подхватил их своими большими руками, и они оказались в телеге. Лотти уложила шаль «насколько можно красиво», а извозчик подоткнул им под ноги старый плед.
– Поехали. Трогай!
Должно быть, это были молодые лошадки. Извозчик проверил веревки, удерживающие багаж, снял тормозную цепь с колеса, со свистом вскочил и оказался рядом с девочками.
– Держись поближе ко мне, – сказала Лотти, – иначе ты стягиваешь с меня шаль, Кези.
Но той хотелось быть поближе к извозчику. Он возвышался перед ней словно гигант, и от него пахло орехами и деревянными ящиками.
III
Девочкам еще не доводилось бывать на улице в столь поздний час. Все выглядело иначе: крашеные деревянные дома были гораздо меньше, а сады, наоборот, гораздо больше, к тому же они казались заброшенными. По всему небу были рассыпаны яркие звезды, а над гаванью висела луна, золотившая волны. С Карантинного острова[6] светил маяк, на старых угольных баржах мерцали зеленые огоньки.
– А вот и «пиктон»[7] возвращается, – сказал извозчик, указывая на небольшое судно, обильно увешанное яркими бусами.
Но стоило им добраться до вершины холма и начать спускаться по другой стороне, как гавань скрылась из виду и, хотя они все еще находились в городе, местность казалась совершенно незнакомой. Мимо с грохотом ползли другие повозки. Все знали их извозчика.
– Здоро́во, Фред!
– Здоро́во! – кричал он в ответ.
Кези нравилось слушать его. Всякий раз, когда на горизонте мелькала повозка, она поднимала голову и ждала, пока до ее слуха донесется его голос. Этот извозчик был их старым другом, они с бабушкой часто ходили к нему за виноградом. Он жил один в лачуге, у стены которой устроил теплицу, сплошь увитую виноградной лозой. Фред брал у них коричневую корзинку, укладывал на дно несколько крупных листьев, а потом нащупывал на поясе маленький ножик с изогнутой ручкой, тянулся, срывал большую синюю гроздь и укладывал ее на листья так бережно, что Кези задерживала дыхание, наблюдая за ним. Он был очень крупным мужчиной. В коричневых вельветовых штанах и с длинной каштановой бородой. Но он никогда не носил воротничка, даже по воскресеньям. Его шея полыхала ярко-красным загаром.
– Где мы сейчас? – каждые несколько минут спрашивал кто-нибудь из детей.
– Это Хок-Стрит или Шарлот-Кресент.
– Ну конечно. – Лотти навострила уши, услышав это название; ей всегда казалось, что Шарлот-Кресент[8] принадлежит ей одной. Очень немногим доводилось иметь улицы, носящие их имена.
– Смотри, Кези, вон Шарлот-Кресент. Тебе не кажется, что-то изменилось?
Теперь все знакомое осталось позади. Большая телега неслась в неведомое место, по новым дорогам с высокими глинистыми берегами по обе стороны, вверх по крутым холмам, вниз в заросшие долины, через широкие мелководные реки. Все дальше и дальше. Лотти мотнула головой, поникла, наполовину сползла на колени Кези и лежала там. Но Кези не могла полностью открыть глаза: дул ветер, ее пронизывала дрожь, обжигало щеки и уши.
– Могут ли звезды разлететься в разные стороны? – спросила она.
– Никто этого не заметит, – ответил извозчик.
– Рядом с нами будут жить наши дядя и тетя, – сказала Кези. – У них двое детей: старшего зовут Пип, а младшего – Рэгс. У него есть барашек. Ему приходится кормить его из «намалированного» чайника, с перчаткой на носике. Он обещал нам показать. А в чем разница между бараном и овцой?
– У барана есть рога, и он может погнаться за тобой.
Кези призадумалась.
– Я не то чтобы ужасно хочу посмотреть на него, – сказала она. – Не переношу зверей, которые могут броситься на кого-то, вроде собак и попугаев. Мне часто снится, что животные несутся на меня – однажды это был даже верблюд, – и пока они несутся, их головы становятся огромных размеров.
Извозчик ничего не ответил, хотя Кези сверлила его взглядом. Тогда она потянулась пальцем к его рукаву – он показался шершавым – и спросила:
– Мы скоро?
– Уже рядом, – ответил он. – Утомились?
– Я ни капельки не хочу спать, – сказала Кези. – Но мои глаза так забавно щурятся.
Она протяжно вздохнула и закрыла глаза, чтобы они не щурились… Когда она снова открыла их, телега уже с грохотом катилась по дорожке, которая, словно хлыст, прорезала сад и неожиданно запетляла по зеленому островку, за которым находился дом, незаметный, пока близко не подъедешь. Вытянутый и невысокий, с верандой, украшенной колоннами, и балконом по всему периметру. Его мягкая белая громада, как спящий зверь, растянулась в зеленом саду. То в одном, то в другом окне загорался свет. Кто-то бродил по пустынным комнатам с лампой. В нижнем окне мерцал огонь камина. Казалось, что странное прекрасное волнение струится из дома, расходясь мелкой рябью.
– Где мы? – спросила Лотти, приподнявшись. Ее шапочка сбилась набекрень, а на щеке виднелся отпечаток якорной пуговицы, к которой она прижималась во сне. Извозчик осторожно приподнял ее, поправил шапочку, одернул одежду. Она стояла, моргая, на самой нижней ступеньке веранды и смотрела на Кези, которая, казалось, летела к ней по воздуху.
– Ох! – воскликнула Кези, вскинув руки. Из темного коридора появилась бабушка с небольшой лампой в руках. И с улыбкой.
– Как вам удалось отыскать дорогу в такой кромешной тьме? – спросила она.
– Совершенно спокойно.
Лотти пошатывалась на самой нижней ступеньке веранды, словно птенец, выпавший из гнезда. Стоило ей замереть на одно мгновение – и она тут же засыпала; прислониться к чему-нибудь – тут же опускались веки. Она больше не могла сделать и шагу.
– Кези, – сказала бабушка, – могу ли я доверить тебе лампу?
– Да, бабуля.
Пожилая женщина наклонилась и вложила ей в руки яркий полыхающий предмет, после чего подхватила еле стоявшую на ногах Лотти.
– Сюда.
Они прошли через квадратный зал, где было множество тюков и попугаев (последние, впрочем, присутствовали только на обоях), по узкому коридору, где попугаи особенно настойчиво проносились мимо Кези с ее лампой.
– Не шумите, – предупредила бабушка, спуская с рук Лотти и отворяя дверь в столовую. – У вашей бедной мамочки сильно болит голова.
Линда лежала в вытянутом плетеном кресле перед потрескивающим огнем, подложив под ноги пуф и накинув плед на колени. Бернелл и Берил сидели за столом посреди комнаты, ели жареные отбивные и пили чай из коричневого фарфорового чайника. Над спинкой кресла склонилась Изабелла. Она была полностью поглощена гребешком, которым с нежностью расчесывала волосы матери, убирая локоны со лба. За пределами островка света, исходящего от лампы и камина, пустая и темная комната простиралась до зияющих чернотой окон.
– Это дети? – поинтересовалась Линда, хотя ей и было безразлично: она даже не подняла век, чтобы удостоить их взглядом.
– Кези, немедленно поставь лампу, – приказала тетя Берил, – или ты предпочитаешь спалить дом еще до того, как мы успеем разложить вещи? Стэнли, еще чаю?
– Хорошо, налей мне треть, – сказал Бернелл, протянув чашку через стол. – Берил, возьми еще отбивную. Отличное мясо, не правда ли? Не слишком постное и не слишком жирное. – Он повернулся к жене. – Ты точно не передумала, дорогая Линда?
– Мне достаточно одной только мысли об этом. – Она вскинула одну бровь в привычной для нее манере.
Бабушка принесла детям хлеб и молоко, и они сели за стол, раскрасневшиеся и сонные, и перед ними поднимались струйки пара.
– У меня было мясо на ужин, – произнесла Изабелла, все так же осторожно расчесывая волосы матери. – Я съела на ужин целую отбивную, на косточке, с вустерским соусом. Не правда ли, папа?
– Изабелла, перестань хвастаться! – попросила тетя Берил.
Изабелла с удивлением подняла взгляд.
– Разве я хвасталась, мамочка? Мне бы даже в голову это не пришло. Я думала, им интересно. Я просто хотела поделиться.
– Отлично. Достаточно, – прервал Бернелл. Он отодвинул от себя тарелку, достал зубочистку из кармана и начал ковырять в своих больших белоснежных зубах.
– Проследите, чтобы Фред обязательно перекусил чем-нибудь перед тем, как уйти, хорошо, мама?
– Да, Стэнли, – пожилая женщина направилась к выходу.
– Ох, погодите секунду. Предполагаю, никто не знает, где мои домашние туфли? Мне их теперь не видать месяц или два, так?
– Я знаю, – ответила Линда. – На самом верху, в брезентовой сумке с надписью «Самое необходимое».
– В таком случае, может, принесете их, мама?
– Хорошо, Стэнли.
Бернелл поднялся, потянулся и устроился у камина, развернувшись к нему спиной и расправив фалды сюртука.
– Ей-богу, довольно незавидное положение, что скажешь, Берил?
Берил, поставив локти на стол, улыбнулась ему поверх чашки чая. На ней был новый розовый передник, рукава блузки закатаны до плеч, что позволяло видеть ее прекрасные веснушчатые руки. Волосы, собранные в длинный хвост, струились по спине.
– Как думаешь, сколько времени понадобится, чтобы все устроилось? Несколько недель? – подтрунивал он.
– Боже мой, конечно же нет, – ответила Берил беззаботно. – Самое худшее уже позади. Мы со служанкой трудились не покладая рук весь день, а с тех пор как приехала мама, она тоже вкалывала как лошадь. Мы ни минуты не сидели. Вот это выдался денек!