Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 22)
– Недорогое, если соблюдать меру, – сказала Джозефин. Вдруг она оторвалась от этой увлекательной мысли и повлекла Констанцию за собой. – Однако сейчас нам нужно решить, доверяем мы Кейт или нет.
Констанция откинулась назад. С ее губ сорвался тоненький, едва различимый смешок.
– Тебе не кажется странным, Джаг, – спросила она, – что именно в этом вопросе мне не удается прийти к определенности?
XI
Ей это никогда не удавалось. Вся сложность была в том, чтобы найти какие-либо доказательства. Как вообще можно что-либо доказать? Предположим, Кейт намеренно скривила лицо прямо перед ней. А что, если это от боли? И совершенно невозможно, как бы то ни было, спросить Кейт, гримаса ли это, ведь если бы Кейт ответила: «Нет» – а она, конечно, именно так и поступит, – какая бы сложилась ситуация! Как непристойно! Кроме того, Констанция подозревала, была почти уверена, что Кейт шарила в ее комоде, пока их не было дома, – и не чтобы что-то украсть, а чтобы шпионить. Много раз, вернувшись, Констанция обнаруживала свой аметистовый крестик в самых невероятных местах – под кружевными галстуками или на вечернем платье «Берта». Не раз она устраивала ловушку для Кейт. Раскладывала вещи в особом порядке и звала Джозефин в свидетели.
– Видишь, Джаг?
– Да, Кон.
– Теперь-то все станет ясно.
Но, боже, когда она возвращалась с проверкой, то была так же далека от доказательств, как и прежде! Если даже что-то было сдвинуто с места, это легко могло произойти, когда она закрывала ящик – при малейшем толчке.
– Джаг, иди сюда, тебе решать. Я действительно не в состоянии. Это слишком сложно.
После паузы и долгого изучения Джозефин вздыхала:
– Ты заставила меня сомневаться, Кон, я тоже не могу сказать ничего определенного.
– Но мы больше не можем это откладывать, – сказала Джозефин. – Если мы отложим это еще раз…
XII
В тот самый момент внизу на улице заиграла шарманка. Джозефин и Констанция одновременно вскочили со своих мест.
– Скорее, Кон, – сказала Джозефин. – Поторапливайся. Вот шестипенсовик на…
И тут они опомнились. Теперь это было совершенно не важно. Им больше никогда не придется останавливать шарманщика. Больше никто никогда не потребует, чтобы они с Констанцией прогоняли эту шумную обезьяну куда подальше. Никогда больше не раздастся тот жуткий громкий рев отца, когда ему казалось, что они медлят. Шарманщик может играть весь день напролет, и не будет никакого стука трости.
играла шарманка.
О чем думала Констанция? На лице ее сияла такая странная улыбка; она была не похожа на саму себя. Она же не собиралась расплакаться.
– Джаг, Джаг, – ласково позвала Констанция. – Знаешь, какой сегодня день? Суббота. Прошла неделя, целая неделя.
подхватила шарманка. И Джозефин тоже напрочь позабыла о том, что нужно быть практичной и разумной, о делах и планах; она слабо, но как-то по-новому улыбнулась. На индийский ковер падал квадрат солнечного света, бледно-красный, он то появлялся, то исчезал, то снова появлялся – и оставался, сгущался, – пока не начал переливаться почти что золотом.
– Солнце выглянуло, – сказала Джозефин, как будто это имело какое-то значение.
Настоящий фонтан бурлящих звуков вырывался из шарманки, небрежно разбрасывая по сторонам круглые громкие ноты.
Констанция подняла большие холодные руки, словно собираясь поймать эти ноты, но тут же опустила их. Подошла к каминной полке, где стоял ее любимый Будда, позолоченная статуэтка из камня. Его улыбка всегда вызывала у нее странное чувство, близкое к боли, но приятной. Сегодня Будда, казалось, не просто улыбался, он знал что-то; у него был секрет. «Я знаю что-то, чего ты не знаешь», – как будто говорил ее Будда. Что же это, что это может быть? И ведь она и раньше чувствовала что-то такое…
Солнечный свет пробивался сквозь окна, прокрадывался внутрь, озаряя мебель и фотографии. Джозефин наблюдала за ним. Когда свет дошел до материнской фотографии, висевшей над пианино, то задержался, как будто недоумевая, почему от матери не осталось ничего, кроме сережек в форме маленьких пагод и черного боа. «Отчего фотографии умерших людей всегда так сильно выцветают?» – недоумевала Джозефин. Как только человек умирает, следом за ним умирает его фотография. Хотя, конечно, этот снимок матери был очень старым. Тридцать пять лет. Джозефин вспомнила, как стояла на стуле и показывала Констанции на это боа из перьев. Объясняла, что это змея, убившая их мать на Цейлоне… Все было бы иначе, если бы мать не умерла? Навряд ли. Тетя Флоренс жила с ними до тех пор, пока они не окончили школу, и они трижды меняли жилье, и ездили в ежегодный отпуск, и… конечно, меняли прислугу.
Крошечные воробьи – судя по звукам, молодые – чирикали на подоконнике. «Чир-чир-чир». Джозефин казалось, что это не воробьи и не на подоконнике. Он был внутри нее, этот странный маленький плачущий звук. «Чир-чир-чир». Ах, что же это плакало, так негромко и жалобно?
Если бы мать была жива, вышли бы они замуж? Но ведь никого подходящего для них не находилось. Были друзья отца – англо-индийцы, пока он с ними не поссорился. После этого ей и Констанции не встречались мужчины, кроме церковнослужителей. Как заводят знакомства с мужчинами? И даже если бы они их встретили, как можно было бы узнать их достаточно хорошо, чтобы сблизиться? В книгах пишут о приключениях, о том, что кого-то преследовали, и так далее. Но Констанцию и Джозефин никто никогда не преследовал. Разве что однажды в Истборне таинственный незнакомец из их пансионата оставил записку на кувшине с горячей водой под дверью их спальни! Но к тому времени, когда Конни нашла записку, надпись расплылась от пара и ее стало невозможно прочесть; они даже не могли разобрать, кому из них она адресована. И на следующий день он уехал. Вот и все. Основное время уходило на заботу об отце и вместе с тем на то, чтобы не попадаться ему под руку. И что теперь? Что теперь? Вороватое солнце нежно коснулось Джозефин. Она подняла лицо. Нежные лучи поманили ее к окну…
Констанция стояла перед Буддой, пока не смолкла шарманка, дивясь ей, но не так, как раньше, неопределенно. Сейчас ее благоговение напоминало тоску. Она вспомнила, как приходила сюда, в полнолуние вылезала из постели в одной ночной сорочке и ложилась на пол, раскинув руки словно распятая. Зачем? По велению большой бледной луны. Жуткие танцующие фигуры на резной ширме таращились на нее, но ее это не смущало. Она вспомнила, как, когда они были на побережье, она подходила к воде настолько близко, насколько ей это удавалось, и, поглядывая на неспокойное море, пела то, что сама придумала. Но существовала и другая жизнь: суетиться, приносить домой сумки с покупками, получать вещи для примерки, обсуждать их с Джаг, возвращать, чтобы получить другие вещи для примерки, собирать подносы для отца и пытаться не раздражать его. Но все эти воспоминания, казалось, окутал туман. Как будто этого и не было. Только когда она выбиралась из тумана на лунный свет, или к морю, или в грозу, она по-настоящему ощущала себя. Что это значит? Чего она всегда искала? К чему все это ведет? Что теперь? Что теперь?
Она отвернулась от Будды, сделав один из своих характерных расплывчатых жестов. Подошла к Джозефин. Она хотела сказать ей что-то очень важное, о… о будущем и о том…
– Как ты думаешь, может… – начала было она.
Но Джозефин перебила ее.
– Я надеялась, что теперь… – пробормотала она.
И обе замолкли: каждая ждала, что скажет другая.
– Продолжай, Кон, – сказала Джозефин.
– Нет, нет, Джаг, после тебя, – ответила Констанция.
– Нет уж, скажи, что ты собиралась сказать. Ты ведь первая начала, – попросила Джозефина.
– Я… я бы предпочла сначала услышать, что ты собиралась сказать, – ответила Констанция.
– Не смеши, Кон.
– Правда, Джаг.
– Конни!
– О Джаг!
Повисла тишина. Затем Констанция едва слышно произнесла:
– Я не могу сказать, что собиралась, Джаг, потому что я забыла, что… что я собиралась сказать.
Джозефин выдержала небольшую паузу. Она глянула на просторное облако, заслонившее солнце, а затем бросила:
– И я забыла.
Передовая дама
– Как думаете, может, позвать ее с нами? – спросила фройляйн Эльза, поправляя перед моим зеркалом розовую ленту-пояс. – Знаете, несмотря на то, что она вся такая умная, я не могу избавиться от мысли, что ее терзают какие-то тайные муки. И Лиза рассказала мне сегодня утром, пока наводила порядок в моей комнате, что та часами сидит в одиночестве и пишет; на самом деле Лиза даже говорит, что она пишет книгу! Наверное, поэтому ей вечно не до нас и у нее почти нет времени на мужа и ребенка.
– Ну вот вы тогда ее и приглашайте, – сказала я. – Я ни разу не разговаривала с этой дамой.
Эльза слегка покраснела.
– А я всего лишь раз, – призналась она. – Однажды я принесла букет полевых цветов в ее комнату, и она появилась на пороге в белом пеньюаре и с распущенными волосами. Я этого никогда не забуду. Она просто взяла цветы, но дверь была приоткрыта, и я услышала, как она говорит, проходя по коридору: «Чистота, благоухание, благоухание чистоты и чистота благоухания!» Это было чудесно!
В этот момент в дверь постучала фрау Келлерманн.