Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 15)
Два больших мотылька влетели в окно и закружились вокруг лампы.
Улетайте, пока не поздно. Летите же скорей.
Но они продолжали кружиться, и казалось, что на своих беззвучных крыльях они принесли с собой тишину и лунный свет…
– У меня два короля, – сказал Стэнли. – А у тебя?
– У меня тоже кое-что есть, – ответила Берил.
Линда перестала качаться в кресле и встала. Стэнли посмотрел на нее:
– Что-нибудь стряслось, дорогая?
– Ничего. Хочу найти маму.
Она вышла из комнаты и, стоя внизу лестницы, позвала мать, но та ответила с веранды.
Луна, которую Лотти и Кези видели из телеги, была полной, и дом, сад, Линда, миссис Фэйрфилд – все было залито ослепительным светом.
– Я разглядывала алоэ, – сказала миссис Фэйрфилд. – Думаю, оно зацветет в этом году. Посмотри на верхушку. Это бутоны или просто так падает свет?
Они стояли на ступеньках, высокий травянистый островок вздымался как волна, и казалось, что алоэ плывет, точно корабль с поднятыми веслами. Яркий лунный свет стекал с весел словно вода, и зеленые волны блестели росой.
– Ты тоже это чувствуешь? – спросила Линда у матери тем особенным голосом, которым женщины разговаривают друг с другом по ночам, словно во сне или из глубины пещеры. – Что оно приближается?
Она вдруг представила, как ее вытаскивают из ледяной воды на лодку с поднятыми веслами и мачтой, покрытой готовыми проклюнуться почками. Теперь они гребут быстро, лодка проносится над верхушками садовых деревьев, над пастбищами и темными кустами. И она услышала, как кричит гребцам: «Быстрее! Быстрее!»
Это видение казалось гораздо более реальным, чем возвращение в дом, где спят дети и Стэнли играет в криббедж с Берил.
– По-моему, это бутоны, – сказала она. – Давай спустимся в сад, мама. Мне нравится это алоэ. Нравится больше всего из того, что здесь есть. И я уверена, что буду помнить его еще долго после того, как забуду все остальное.
Она взяла мать под руку, и они спустились по лестнице, обошли островок и оказались на главной дороге, что вела к парадным воротам. Глянув вниз, она заметила длинные острые шипы, окаймлявшие листья алоэ, и при их виде у нее замерло сердце… Ей так нравились длинные острые шипы… Никто не осмелился бы приблизиться к такой лодке или последовать за ней.
«Даже мой ньюфаундленд, – думала она, – которого я так люблю в дневное время».
Она действительно любила его – и восхищалась им, и уважала. Больше всех в мире! Она так хорошо знала его, он был воплощенная искренность и преданность, и при всей своей практичности он был ужасно прост, его было легко порадовать и легко обидеть…
Если бы только он не бросался на нее, не производил столько шума и не смотрел на нее таким жадным, любящим взглядом. Он был слишком сильным для нее; она всегда, с самого детства, ненавидела тех, кто бросается на нее. Бывали моменты, когда он пугал – по-настоящему пугал ее, и она только что не кричала во весь голос: «Ты меня убиваешь!» В такие моменты ей хотелось говорить ему самые грубые, жестокие вещи…
– Ты же знаешь, я очень хрупкая. Тебе известно, что у меня больное сердце и доктор сказал, что я могу умереть в любой момент. И я уже родила тебе троих…
Да, да, это была правда. Линда вырвала свою руку из материнской. При всей своей любви, уважении и восхищении она ненавидела его. Каким нежным он становился после таких моментов, каким покорным, каким заботливым. Он готов был сделать для нее все, что угодно; он жаждал служить ей… Линда произносила слабым голосом:
– Стэнли, не мог бы ты зажечь свечу?
И в ответ раздавалось радостное:
– Конечно, моя дорогая. – Он вскакивал с постели так, словно собирался запрыгнуть на луну ради нее.
Вдруг все стало ясно как никогда. Перед ней предстали все ее чувства к нему – отчетливо и точно, одно реальнее другого. И среди них была та ненависть, такая же реальная, как и все остальные. Она могла бы разложить свои чувства по маленьким пакетикам и подарить их Стэнли. Ей очень хотелось вручить ему тот, последний, чтобы удивить. Хотелось взглянуть ему в лицо, когда он откроет его…
Она обхватила себя за плечи и залилась беззвучным смехом. Все было так абсурдно, что над этим оставалось только смеяться. И откуда у нее эта маниакальная привязанность к жизни? Ведь это действительно мания, подумала она, издеваясь и смеясь над собой.
«Чего ради я так берегу себя? Я должна рожать детей, а Стэнли – зарабатывать деньги. И дети, и сады будут расти всё больше и больше, и в них будут целые флотилии кораблей алоэ мне на выбор».
Она шла, склонив голову, не обращая ни на что внимания, но вдруг огляделась вокруг. Они стояли у красных и белых камелий. Красивые темные листья, украшенные светлыми круглыми цветами – они сидели среди них словно красные и белые птахи. Линда сорвала листочек вербены, помяла его пальцами и протянула руку матери.
– Восхитительно, – произнесла миссис Фэйрфилд. – Ты замерзла, милая? Ты дрожишь, и руки такие холодные. Нам лучше вернуться домой.
– О чем ты сейчас думала? – спросила Линда. – Расскажи.
– Я не думала ни о чем особенном. Когда мы шли мимо сада, я думала о фруктовых деревьях и о том, получится ли у нас сварить много варенья этой осенью. В огороде – роскошные кусты смородины. Я только сегодня их заметила. Хотелось бы до отказа забить полки в кладовой нашим собственным вареньем…
XII
«Дорогая Нэн,
Свинство, что я до сих пор тебе не написала, но у меня не было ни единой свободной минутки, милая, и даже сейчас я так устала, что с трудом вывожу буквы.
Что ж, самое трудное позади. Мы вырвались из головокружительного водоворота города, и я не представляю, что мы когда-либо вернемся, потому что мой зять купил этот дом, по его собственному выражению, “со всеми потрохами”.
В каком-то смысле, конечно, это ужасное облегчение, потому что он грозился перебраться в деревню с тех пор, как я переехала к ним, и должна сказать, что дом и сад невероятно хороши – в миллион раз лучше, чем та отвратительная каморка в городе.
Но для меня это конец, дорогая. Если бы ты только знала! Да, у нас есть соседи, но это фермеры – здоровенные неотесанные мужланы, которые, кажется, доят своих коров днями напролет, и две ужасные дамы с кроличьими зубами, которые принесли нам сконы, когда мы переезжали, и заявили, что будут рады помочь. Моя сестра живет в миле от нас, но не знает здесь ни души, и я уверена, что нас ждет то же самое. И уж точно никто никогда не приедет навестить нас из города, потому что хоть сюда и ходит омнибус, но это жуткая старая дребезжащая штука, обтянутая черной кожей, так что любой приличный человек скорее умрет, чем проедет в ней шесть миль.
Такова жизнь. Печальный конец для бедной малышки Б. Через год или два я стану ужасным пугалом и приеду к тебе в макинтоше и соломенной шляпе, повязанной белой шелковой вуалью из крепдешина. Красота!
Стэнли говорит, что теперь, когда мы устроились – а после самой ужасной недели в моей жизни мы действительно устроились, – он собирается приглашать по субботам после обеда несколько мужчин из клуба, чтобы играть с ними в теннис. На самом деле это развлечение обещано нам уже сегодня. Но, дорогая моя, если бы ты только видела этих мужчин… Довольно обрюзгшие, из тех, что выглядят ужасно неприлично без жилетов, всегда косолапые, что очень бросается в глаза, когда они расхаживают по корту в белоснежных туфлях. И еще они постоянно подтягивают брюки – вообрази себе! – и бьют ракетками по воображаемым предметам.
Прошлым летом я играла с ними в клубе и уверена, что ты сейчас все поймешь: они чуть ли не после первой игры стали обращаться ко мне «мисс Берил». Такая тоска! Конечно, мама просто без ума от этого места, и, полагаю, когда я буду в ее возрасте, мне будет достаточно сидеть на солнышке и лущить горох в тазик. Но пока – нет, нет и еще раз нет!
Что касается Линды – я, как обычно, не имею не малейшего представления, что она обо всем этом думает. Как всегда, полная загадка…
Дорогая, помнишь мое белое атласное платье? Я полностью убрала рукава, отделала по плечам лентами из черного бархата и приколола два больших красных мака со шляпки моей дорогой сестрицы. Отлично получилось, хотя я не знаю, когда смогу его надеть».
Берил писала Нэн, сидя за маленьким столиком в своей комнате. С одной стороны, все это было чистейшей правдой, с другой – величайшим вздором, и она сама не верила ни единому слову. Нет, это не было правдой. Да, она чувствовала все эти вещи, но чувствовала иначе, чем писала.
Это ее второе «я» написало письмо. А настоящее «я» считало его отвратительным.
«Легкомысленно и глупо!» – сказало настоящее «я». И все же Берил знала, что отправит письмо и продолжит писать подобные глупости Нэн Пим. На самом деле это был далеко не худший пример ее писем.
Берил оперлась локтями о стол и еще раз перечитала написанное. Казалось, со страниц доносится голос. Он звучал едва слышно, как голос в телефонной трубке – высокий, порывистый, с некой горечью. Сегодня он ей ужасно не нравился.
«В тебе столько жизни, – сказала однажды Нэн Пим. – Вот почему ты так нравишься мужчинам». И добавила безо всякого восторга, потому что сама вовсе не привлекала мужчин, будучи крепкой румяной девушкой с широкими бедрами: «Не понимаю, как тебе это удается. Но, полагаю, такова твоя природа».