Кэтрин Гилдинер – Доброе утро, монстр! Хватит ли у тебя смелости вспомнить о своем прошлом? (страница 26)

Итак, я решила, что наилучший вариант – объяснить ему свою безвыходность. Я сказала Дэнни, что знаю, как должна исполнять свою роль психолога, но не могу изменить ее слишком сильно – это моя культура, именно так работают белые психологи. Я попросила его о помощи, желая узнать, что я могу сделать. Для меня очень важно, чтобы терапия не прошла даром, и я знаю, что мне еще многому надо научиться.

Дэнни задал первый за все время вопрос, избегая зрительного контакта:

– Почему это так важно для вас?

– Это моя работа, и я хочу выполнить ее хорошо.

– Я думал, вы собираетесь сказать какую-нибудь неправду, например, что вы заботитесь обо мне.

– Я вас не настолько хорошо знаю, чтобы заботиться о вас. Однако, по какой-то причине, я чувствую связь с вами и хочу помочь с вашей болью.

– У меня нет никакой боли, – ответил он привычным монотонным голосом.

– Хорошо, это первая вещь, которую вы рассказали о себе, – заметила я. – Должно быть, для вас важно, чтобы я понимала, что вы не чувствуете боли.

– Если вы так считаете…

– Я именно так и считаю. – Я решила заострить внимание на этой проблеме. – Почему это так важно для вас? Вы тем самым говорите мне, что я не смогу вас ранить, так как вы не чувствуете боли?

Он молча сидел в кресле около десяти минут, может, дольше.

– Да.

На протяжении последних двадцати минут сеанса Дэнни не сказал больше ни слова.

Наконец, после четырех месяцев появился какой-то прогресс. Он признал или я интерпретировала слова о том, что мужчина защищает себя от боли. Я решила двигаться медленно и постепенно. Одна встреча в неделю, пусть так. Если бы я настаивала на дополнительных сеансах, он бы окончательно закрылся.

Неделя шла за неделей, проявлялась некоторая информация. Я просто пыталась быть наблюдателем со стороны и решила не спрашивать о жене, ребенке или отсутствии скорби по ним – он никогда сознательно не испытывал боль, неудивительно, что не скорбел и об утрате.

Однажды я сказала следующее:

– Люди, которые не чувствуют боли, не могут чувствовать и радости.

Впервые он посмотрел мне в глаза:

– Я могу жить без радости.

– Вы думаете, что в вашем сердце нет боли, или хотите сказать, что держите ее под замком? – осмелилась спросить я.

Больше пациент ничего не сказал. Через неделю он пришел, сел в кресло и, будто мы продолжили вести прошлый разговор, произнес:

– Она находится под замком.

Я спросила:

– А если боль будет по капельке вытекать во время терапии и вы сможете избавиться от нее? Тогда она освободит место для радости.

– Радость? – спросил он с насмешкой.

– Ну, удовлетворение, если не радость, – перефразировала я.

– Мне это не нужно, – заверил Дэнни.

Я попросила рассказать про его детство, объясняя, что так он может выпустить и боль, и радость. Описанная ниже история формировалась медленно, в течение первого года терапии. Я была очень осторожна, не проявляла сочувствие или сожаление, иначе бы все прекратилось. Лишь наблюдала.

Дэнни был из семьи охотников, которая жила в самой северной части Манитобы, далеко за лесополосой. Большую часть года они одни выживали в лесной чаще, но в конце каждого сезона, когда приходило время продавать мех «Компании Гудзонова залива», приходили в маленькое поселение.

У Дэнни была сестра по имени Роуз, старше его на три года. Когда дети были маленькими, они помогали папе собирать ловушки для животных, а маме наносить краску (как камуфляж) и прятаться для охоты. Дэнни же кормил собак.

Его самое ранее воспоминание было связано с охотой. Один раз отец предупредил Дэнни и Роуз, чтобы они не шли за ним по лесной тропе, где были размещены силки – от сильного ветра случился снежный завал, дорога стала опасной, – но дети все равно пошли. Отец был уверен, что раз они предупреждены, то учтут весь риск. Из-за снега ловушки невозможно было заметить. Сестра побежала вперед и угодила в огромные силки, которые разрезали ей ногу до самой кости; пришлось везти Роуз на собачей упряжке в ближайшее поселение, что заняло несколько дней. Полученная рана плохо заживала, с тех пор девушка хромала на одну ногу. В тот день Дэнни понял: во время охоты надо быть очень аккуратным.

Интересным фактом являлось то, что после того, как дети не прислушались к предупреждению отца, он не настаивал и не вмешивался – пример различия методов воспитания у белых и коренных жителей. По словам доктора Бранта, у индейцев оно заключается в моделировании поведения, но без вмешательства, в то время как белые являются приверженцами активного вовлечения в обучение и шаблонности. Позже это отличие пройдет красной линией в истории Дэнни.

По еле уловимой улыбке на лице я могла сделать вывод, что ему нравилось вспоминать о временах, проведенных в лесу. Мужчина начал делиться подробностями своей жизни. Однажды даже сказал, покачав головой:

– Да уж, я не вспоминал про это годами.

Его рассказы были очень интересными и приводили меня в восторг. Дэнни был удивлен – как сильно мне нравилось слушать про разные особенности охоты в их культуре. Иногда я могла перебивать его и спрашивать, почему что-то делалось именно таким образом. Почему, например, отец использовал собачью упряжку, а не снегоход? Дэнни объяснил: если снегоход сломается где-нибудь в глухой части леса, ты труп. А с собаками худшее, что могло случиться, – потеря одной из них или порванные вожжи, которые можно заштопать. К тому же топливо могло закончиться на самой границе леса.

Дэнни рассказал, как выполнял работу, кормя собак замороженной рыбой. В возрасте четырех и пяти лет он гордился, когда ему давали понести топор для рубки льда, чтобы помочь отцу достать из силков бобра. Его отец был немногословен, но Дэнни сказал, что с ранних лет он работал, как хорошо смазанная машина. Мальчик знал, что нет времени жаловаться на холод: сезон охоты был коротким, а жизнь зависела только от него.

Дэнни гордился и тем, что иногда месяцами они с отцом, которому, кстати говоря, было около двадцати лет, охотились в лесу. В конце сезона они проходили сотни километров, чтобы вернуться в торговое поселение, где проживало не более трехсот человек. Там Дэнни видел играющих вместе мальчишек и думал, каково это, иметь еще друга, кроме сестры.

У них в доме не было ни телевизора, ни музыки, ни электричества, ни водопровода. Однажды, когда Дэнни было четыре года, торговец «Компании Гудзонова залива», у которого в офисе был большой рабочий стол, нравившийся Дэнни, дал ему книгу. Мальчик еще не умел читать, поэтому сам придумывал истории, переворачивая страницы. (Главными героями всегда были озорные бобры.) Дэнни любил эту книгу; он «читал» ее каждый вечер, часто «читал» ее Роуз, которая с упоением слушала. Он рассказал, что любовью к чтению обязан той книге – первой и единственной вещи, которая у него была в детстве. И до сих пор помнил, как мама на языке кри называла ее в притяжательной форме: книга Дэнни.

2

Кожаные ботинки

В ОДИН ДЕНЬ их семья сидела в теплом жилище. Перед тем как идти собирать добычу из силков, должна была пройти неделя. Дэнни с отцом сидели на лавочке и ножом строгали деревянные колья, как вдруг услышали крик матери, похожий на «плач животного, окруженного койотами». Он никогда не слышал, чтобы мама разговаривала громче полушепота.

Она стояла в дверях с какими-то двумя белыми мужчинами, которые явно не были охотниками, но «казались опасными». Дэнни запомнил их странные кожаные ботинки – непонятная обувь для пересечения заснеженной местности. Ноги могли замерзнуть, если не надеть муклуки: высокие мягкие ботинки, традиционно изготавливаемые из тюленьей кожи и обрамленные мехом. Мужчины вошли внутрь и заявили, что забирают Дэнни и Роуз в школу-интернат, которая находилась за сотни километров от дома. Это был закон, и, если бы родители не согласились отдать детей, их бы посадили в тюрьму.

Мужчины говорили по-английски, никто из семьи ничего не понимал. Наконец жестами они смогли объясниться: двое белых мужчин из правительства крадут детей.

– Мне кажется, родители не знали, что нас забирают навсегда, – сказал Дэнни. – Мама пошла в спальню собирать наши вещи, но мужчины сказали, что нам не нужны никакие вещи. Родители выглядели так, словно их стрелой ранили в самое сердце, но еще стояли на ногах.

В 1988 году я и понятия не имела, что представляют собой школы-интернаты. Я думала, это закрытое учебное заведение для индейцев, которые живут слишком далеко в лесах, чтобы посещать школу. Но ошибалась. Эти школы-интернаты были частью политики, направленной на искоренение культур коренного населения Канады. Джон А. Макдональд, первый премьер-министр, называл этих людей «дикарями». В 1920 году федеральные чиновники четко обозначили цель: культурный геноцид. В тот же год в палате общин представитель департамента по делам индейцев объявил о необходимости отказаться от продолжения функционирования школ-интернатов, так как «ни один индеец не вовлечен в политические дела, на обсуждение не принимаются проблемы индейцев и не существует официально учрежденного министерства по делам индейцев».

Дэнни и его сестру посадили в машину; они смотрели, как тысячи миль тундры исчезают и остаются позади. Много часов спустя их посадили на поезд с такими же испуганными детьми коренных жителей. Ни у кого не было вещей. Они ехали несколько дней, находясь в жутковатой тишине. Дэнни был озадачен огромными полями со скотом: он никогда не видел животных, на которых не надо охотиться, не знал, что такое ранчо или ферма. Тополя и островерхие горы – местный ландшафт – удивляли его и Роуз. Ему казалось, что они направляются в какую-то другую вселенную, наполненную неприятно яркими красками. Наконец их высадили в маленьком городке и завезли в страну. Потом «где-то в захолустье» они остановились у здания из красного кирпича с решетками на окнах.