Кэтрин Чиджи – Птенчик (страница 9)
Вопрос был уместный, и все мы ждали ответа миссис Прайс.
– Так же, как все, наверное, – сказала она.
– Но ведь она раздавит бабочек, – возразила Селена.
Миссис Прайс присмотрелась к слайду, склонив голову набок. Мы любили эту ее позу – она означала, что миссис Прайс всерьез думает над нашими вопросами.
– Может быть, она вообще не садится. Танцует себе и танцует.
Да, подумали мы, вполне возможно, почему бы и нет? Если ты, вся в бабочках, мечтаешь о любви, о будущем муже – разве не хочется танцевать и танцевать до бесконечности?
На большой перемене я пошла, как обычно, к ливневым трубам. Паула, Селена и Мелисса уже разлеглись наверху, и их длинные волосы струились по нагретому бетону. Едва я собралась лезть в трубу, Мелисса спросила:
– Умеешь делать колесо с разворотом?
Я вдруг поняла, что обращается она ко мне.
– Да вроде. То есть да.
– Так покажи, – попросила Паула.
Они втроем сели и стали смотреть, а я, поставив на землю коробку с завтраком, заправила блузку, вышла на травянистый пятачок перед трубами и сделала колесо, развернувшись так, чтобы приземлиться четко на обе ноги.
– Неплохо, – одобрила Мелисса.
– Спасибо, – отозвалась я.
Они снова легли, свесив волосы.
Эми, сидя в трубе, уже ела свой завтрак – спринг-роллы миссис Фан. Она подняла на меня взгляд. И продолжала есть.
– Хочешь бутерброд с сыром и салатом? – предложила я.
Эми взяла бутерброд, а мне протянула спринг-ролл.
– Что я говорила, ты теперь ее птенчик.
– Не пойму, что она во мне нашла, – призналась я.
– Но ты ей нравишься. И тебе это нужно.
– Наверное.
– Еще бы! По тебе видно.
Я надкусила спринг-ролл.
– Мама говорит, не наше дело, что думают о нас другие, – заметила Эми. – Важно лишь то, что у нас внутри.
– Не знаю, что у меня внутри.
– Я тоже.
– Но ведь и ты стараешься ей понравиться.
– Ага.
Слышно было, как наверху Мелисса рассказывает о Карле. Он ей нарисовал космонавта – космонавты у него здорово получались – и подвез ее до дома на багажнике велосипеда. А она нарисовала ему лошадь.
– Значит, он теперь твой парень? – спросила Селена.
– Наверное, можно и так считать, – отозвалась Мелисса.
Эми скривилась, словно ее вот-вот стошнит, и я следом. И когда она предложила сыграть в камешки, я согласилась, хоть никогда не могла продвинуться дальше третьего кона и она всегда меня обыгрывала.
На следующем уроке в класс зашел мистер Чизхолм, директор, чтобы прочесть нам рассказ. Заходил он к нам примерно раз в две недели, мы его любили и боялись, за шалости он нас сек, иногда до крови. Макушка у него была лысая, гладкая, летом розовела, он носил маленькие узкие очки и протирал их клетчатым платком. Когда-то он готовился стать священником и, хоть и бросил семинарию – «а это совсем не стыдно, ребята, ничего плохого, если Бог укажет вам истинный путь», – все равно так и не женился. В детстве, рассказывал он нам, он пережил землетрясение в Нейпире[3] и видел женщину в белом платье, застрявшую по пояс под завалами. Она звала и звала на помощь, но вокруг бушевал огонь и никто не мог к ней подступиться. Мать потянула его прочь, велела не смотреть, но он все равно оглянулся – женщина в белом подняла руки, она горела, платье было в огне, и он подумал, что она огненный ангел, а горящие белые рукава – крылья. Цветистые сравнения он любил.
Теперь я ума не приложу, зачем он поделился с нами столь страшным воспоминанием.
Мистер Чизхолм сел на стул у доски и, заложив пальцем страницу в томике Киплинга, начал:
– В одном из соборов Италии в серебряном ковчеге хранится древнее полотно.
Миссис Прайс кивала, теребя крохотное распятие, которое всегда носила на шее.
– Льняное, ручной работы, четыре с небольшим метра в длину, – продолжал мистер Чизхолм. – Оно пострадало от сырости и от пожара четырехсотлетней давности, прожжено в нескольких местах расплавленным серебром. И на нем сохранился отпечаток тела человека, готового к погребению. – Он поерзал на стуле, подался вперед: – Я это видел своими глазами. Ждал шестнадцать часов, а вместе со мной три миллиона человек – все население Новой Зеландии. Зачем я туда поехал, ребята? Зачем отправился на другой конец земли посмотреть на кусок ткани?
Никто не знал; никто не ответил.
– Потому что полотно это не простое, – продолжал мистер Чизхолм. – Это погребальный саван Христа. Туринская плащаница. Сейчас покажу фотографию, а вы передавайте друг другу. Смотрите.
Он протянул открытку миссис Прайс, а та – Катрине Хауэлл с первого ряда. Я вытянула шею, чтобы тоже увидеть.
Грегори Уолш поднял руку.
– Что, Грегори?
– Там была вся страна?
– Прости, что?
– Вы же сказали, все население Новой Зеландии.
Мистер Чизхолм сощурился из-под узких очков.
– Люди съехались со всего света, Грегори, – объяснил он. – Паломники. Я сказал для наглядности, чтобы вы представили, какая там была толпа.
– А мои родители, кажется, не ездили, вот я и спросил, – сказал Грегори.
– Нет. – Мистер Чизхолм переглянулся с миссис Прайс. – Нет. – Он помолчал, обвел класс многозначительным взглядом, и мы снова притихли.
Плащаницу исследовали, продолжал он, делали снимки в ультрафиолете, где видно больше, чем невооруженным глазом. Кровь настоящая – не краска, не чернила. И раны настоящие – следы шипов на лбу, полосы от бича на спине, колотые раны на ногах, на запястьях, на боку. Обнаружили даже пыльцу растений, что цветут в Иерусалиме ближе к Пасхе. А в области глаз остались отпечатки монет – по обычаю, их клали на веки, чтобы покойник не открыл глаза и никого не забрал с собой в могилу.
Эми коснулась моей руки, и я вздрогнула. Эми хихикнула, наклонилась ко мне поближе, уставилась на меня, вытаращив глаза.
Изображение можно разглядеть только на расстоянии от плащаницы, объяснял мистер Чизхолм, вблизи видишь просто нагромождение пятен. А если отойти подальше, все обретает форму: тело распятого, безмятежное лицо. Неизвестно, как возникло изображение – льняные волокна окрасились не на поверхности, а изнутри. Они потемнели, и пигмент невозможно ни растворить, ни осветлить. Некоторые люди – некоторые ученые – считают, что изображение осталось от мощной вспышки света, от лучей, исходивших из самого тела. Мистер Чизхолм раскрыл ладони, и миссис Прайс повела плечами, оглядела всех нас.
– Только представьте, ребята, – продолжал мистер Чизхолм. – Подумайте, что это может означать. Плащаница – свидетельство смерти Христа, но, возможно, и доказательство его возвращения к жизни. Моментальный снимок воскресения.
Эми передала мне открытку, и передо мной предстало лицо мертвого человека – или воскресшего: закрытые глаза, впалые щеки, перебитый нос. Я прочла послание на обороте:
Потом мистер Чизхолм, открыв сборник сказок Киплинга, стал нам читать «Откуда у носорога шкура». А мы с Эми, загородившись пеналом, красили друг другу ногти белым штрих-корректором. У нее слой получился слишком толстым, но я все равно сказала, что вышло красиво. А потом мы стали вспоминать шутки вроде: «Я тебя лю… любой доской огрею!» Карл нарисовал космонавта, а Мелисса – лошадь. А носорог снял шкуру и бросил на берегу, а когда снова надел, она была набита крошками от пирога, и он катался по земле, и терся, и чесался, но от крошек так и не избавился.
По пятницам после уроков мы с Эми обычно шли вместе в центр города, она – в овощную лавку к родителям, я – в антикварную лавку «Ход времени». В тот день Эми ждала меня, но миссис Прайс попросила меня вымыть доску – пройтись по ней влажной губкой и вытереть желобок для мела. А Мелиссе она поручила закрыть окна, это работа похуже, всего на пару минут, почти не удастся побыть с миссис Прайс.
– Позвоню попозже, да? – сказала я Эми.
– Ладно, – ответила та, но задержалась ненадолго, пока я доставала из желобка мел. Потом ушла.
Пока Мелисса закрывала окна и закрепляла на крюках длинные веревки, я выбивала на школьном дворе тряпки. Когда я вернулась, Мелиссы уже не было, а миссис Прайс, сидя за учительским столом, проверяла наши работы по викторианской Англии, черкая красной ручкой. Я побежала к мистеру Армстронгу, дворнику, за ведром воды для доски. Вода плескалась через край, когда я шла по натертому паркету, – скользить по нему запрещалось, но в конце каждого семестра монахини натирали полы воском, а нам разрешали, привязав к ногам тряпки, кататься по доскам карамельного цвета. Наверху, над рядом вешалок у двери первого класса, в стене была ниша, а там – гипсовая статуя Христа, с ладонью, поднятой для благословения. Статуя была сборная, и руки вращались; то и дело кто-то из ребят залезал в нишу и разворачивал руку Иисуса другой стороной, как для неприличного жеста. Обычно кто-то из учителей вскоре замечал.
– Что бы я без тебя делала? – воскликнула миссис Прайс, когда я, встав на стул, пыталась дотянуться губкой до верхнего края доски. – Кстати, зайка, – она развернулась на стуле, – нашлась твоя любимая ручка? Может быть, в рюкзаке?
– Нет, – ответила я, выжимая губку.
– Ох, прости.
– Ничего, спасибо.