Кэтрин Чиджи – Птенчик (страница 10)

– Другая ручка ее вряд ли заменит?

– Да.

– Понимаю. Жаль.

Сверху видно было, как миссис Прайс выводит замечания на полях работы Доминика Фостера: Пиши аккуратней, пожалуйста! Очень грязно, Доминик! Она поставила ему четыре с минусом, хоть никакой особой грязи я там не увидела, а потом, когда она проверяла работу Карла, где и впрямь была сплошная грязь, она написала: Отлично! и Блестяще! И поставила пять с плюсом.

Когда я домыла доску, миссис Прайс велела мне вытряхнуть квадратный коврик, лежавший у нее под столом. Мы вместе его вытащили, и я поволокла его во двор, на траву; я не думала, что он такой тяжелый. Грубая изнанка царапала руки, серый ворс пропах пылью. Посередине виднелась отметина от ног миссис Прайс и один-единственный золотистый волос, сверкавший под полуденным солнцем. Я сняла его, спрятала в нагрудный карман, а потом долго-долго выколачивала коврик о траву, поднимая пыль.

Когда я вернулась, миссис Прайс пила таблетку из коричневого пузырька.

– Боже, ну ты и выпачкалась! – ахнула она. – Вся форма в пыли. Твой папа на меня разозлится.

– Он на такое не злится.

Она принялась чистить мой школьный сарафан.

– Ты меня просто утешаешь.

– Нет, правда, он не разозлится.

– Правда? Честное слово? – Она отступила на шаг, смерила меня взглядом.

– Миссис Прайс!

– Что?

– Вы верите тому, что сказал мистер Чизхолм? Про плащаницу. Про вспышку света из тела.

– Моментальный снимок воскресения, – напомнила она.

– Да.

– Если откровенно, Джастина, не знаю. Но точно хотела бы верить.

– Я тоже.

– Красиво звучит, согласись – что можно умереть и возродиться яркой вспышкой. Как молния, как фейерверк.

Я кивнула.

Взяв меня за подбородок, она повернула мое лицо к свету – и, послюнив большой палец, стерла со щеки грязь.

– Извинись за меня перед папой, – прибавила она. – И передай привет.

Спустя долгие месяцы, когда все пошло прахом, я нашла в нагрудном кармане тот самый золотистый волос. Он накрепко переплелся с нитками шва и даже после стирки остался на месте.

Глава 6

2014

Когда мы с Эммой снова навещаем отца, то сиделку Соню не застаем. Взяв кресло-каталку, мы везем отца в кафе через дорогу; оно находится в хозяйственном магазине, столики расставлены возле отдела товаров для сада. Ящики с рассадой кабачков и помидоров стоят возле бетонных фигурок гусей, у стены свалены мешки с грунтом, словно баррикада на случай какой-нибудь опасности. Заказываю отцу кофе с молоком и жду, когда он пожалуется, что в доме престарелых кофе невкусный, а сахара в бумажных пакетиках всегда меньше чайной ложки.

За столиком напротив малыш лет двух-трех достает из подставки в форме леечки цветные мелки и, взяв раскраску, начинает калякать.

Эмма улыбается ему, и он показывает ей рисунок.

– Ух ты! Вот здорово! – хвалит она.

Малыш протягивает ей мелок, и она, склонившись над листком, раскрашивает часть пиратского корабля.

– Простите, – говорю я матери малыша, но та машет рукой.

– Кто это такие? – спрашивает отец.

– Так, милые люди, – отвечаю я.

– Знакомые?

– Нет.

– Мало ли, проходимцы.

– Простите, – снова говорю я матери малыша, но та без остановки болтает с подругой.

Вскоре карапуз убредает прочь и, плюхнувшись возле ящиков с рассадой, набивает рот землей. Куда смотрит мать?

Эмма бросается к малышу, берет его на руки.

– Фу, – говорит она, – как некрасиво. – И подносит ко рту малыша салфетку, чтобы тот выплюнул землю. Когда она возвращает ребенка за столик, мать мельком смотрит на него и тут же отворачивается.

Может быть, устала.

Или разрешает ему пробовать на прочность границы.

Когда Эмма была маленькая, меня преследовал страх ее потерять. Она жаловалась, что я до боли стискиваю ей руку на пешеходных переходах и в супермаркетах. Помню, однажды мы пошли вдвоем на природу и ей захотелось поиграть в прятки. Первой пряталась я – присела на корточки за кустом папоротника, и желтую ветровку видно было издалека. Эмма сразу меня увидела, но долго притворялась, будто ищет, звала: «Мама! Мама!» – нарезала круги вокруг моего убежища, словно не знала, где я. Потом настала ее очередь, и я прикрыла глаза ладонями. От моих рук пахло прелой листвой, влажной землей из-под папоротников, усыпанной спорами. Захрустели ветки, зашуршали сухие листья под ногами Эммы. Затем все стихло. Заставив себя досчитать до конца – восемнадцать, девятнадцать, двадцать, – я пошла искать. Пусто. Ни следа Эммы. Я заглядывала за каждое дерево, раздвигала кусты, звала ее. Смотрела вниз с обрыва над рекой. Никого, никого.

– Эмма! – кричала я. – Эмма? – Не вопрос, а мольба. – Выходи, доченька, я волнуюсь.

Кругом все молчало – даже река, даже птицы.

– Эмма! Уже не смешно!

Вдруг ее кто-то увел? Или она упала с обрыва?

Тут где-то далеко позади зазвенел ее смех, долетел, словно щебет невидимой птахи. Я бросилась на звук – и вот она, сидит на корточках под кустом, почти слившись с пейзажем – зеленый свитер, каштановые волосы.

Я только диву давалась: как она в считаные секунды убежала так далеко?

И следом мелькнула мысль: я ее недостойна.

Отец за столиком разглядывает свой кофе – на пенке нарисована смеющаяся рожица.

– Надо же, что делать научились!

– Это у тебя новая рубашка? – спрашиваю, притом что одежду ему покупаю я.

– Эта? – Отец оглядывает себя. – Нет, она у меня сто лет уже.

Знаю, что если загляну под воротник, то увижу метку с чужим именем.

Эмма машет рукой идущей мимо однокласснице. Та с отцом, он толкает перед собой тележку с тротуарной плиткой.

– Кто это? – спрашивает отец.

– Самая красивая девочка у нас в классе.

– Нельзя так говорить, – хмурюсь я.

– Но она и правда самая красивая.

– И все равно так говорить нельзя.

– Это у нас просто игра такая, мама.

– Все люди красивые, – говорю я.

– Шэннон Риччи – нет.

– Каждый из нас красив по-своему.