Кэтрин Чиджи – Птенчик (страница 5)

Я кивнула.

– Девочки вроде Мелиссы… Все мечтают с ними дружить. Им не нужно бороться за внимание. – Миссис Прайс погладила меня по колену. – Теперь о твоей оценке. Этот ноль… Так дело не пойдет.

– Да, миссис Прайс. Простите меня. – Само собой, я ее разочаровала.

Она открыла синий журнал, ткнула пальцем в нолик рядом с моей фамилией и, взяв штрих-корректор, замазала ноль, а на его место вписала пятерку.

– Вот и все, – улыбнулась она. – Раз, и готово.

– Но… разве так можно? – изумилась я, а миссис Прайс рассмеялась.

– Мой класс, мои ученики, – пояснила она. – Что хочу, то и делаю.

– Спасибо.

Она махнула рукой.

– Не сомневаюсь, ты отработаешь.

– Отработаю, отработаю, – пообещала я.

– А ты спишь на ходу, как я погляжу. Подвезти тебя до дома? Кажется, нам по пути.

– Я сейчас к папе в лавку, помогаю ему там по пятницам.

– Что за лавка, дружочек? – Она достала из сумки пузырек коричневого стекла, проглотила пилюлю и, перекинув сумку через плечо, направилась к выходу.

– Антикварная, «Ход времени».

Отец говорил с посетительницей, вертя в руках фигурку пастушки, которую та принесла на продажу.

– Это мамина, – рассказывала женщина. – Всегда на камине стояла. Нам запрещалось ее трогать.

Отец, затенив статуэтку плотной темной материей, хранившейся под прилавком, направил на нее лампу черного света, чтобы проверить, нет ли повреждений, незаметных глазу.

– Вот, видите? – Он указал на затылок пастушки. – Здесь подклеено. Должно быть, когда-то ее уронили.

– Не припомню такого, – возразила женщина. – С нее всегда пылинки сдували.

– Видно, кто-то уронил и не сознался. Боюсь, в таком состоянии большой ценности она не представляет.

«Боюсь» – этим словом он всегда предварял плохие новости. «Боюсь, это копия». «Боюсь, сейчас это никто не купит». «Боюсь, художественной ценности не имеет». «Боюсь, отреставрировать невозможно». Казалось, он искренне печалится вместе с посетительницей – но, если на то пошло, после смерти мамы он почти все время пребывал в печали. «Иди сюда, доченька, – подзывал он меня, сидя за рюмкой. – Ты ведь никуда не спешишь?» И я отвечала: нет, никуда. Он заправлял мне за уши пряди волос, называл меня любимой дочуркой, спрашивал, почему мама нас покинула, – на этот вопрос я не знала ответа, но он спрашивал все равно. Просил простить его, непутевого, говорил, что из нас двоих он здесь взрослый, а я ребенок, а не наоборот, обещал взять себя в руки, наладить жизнь – ну а что остается, что? А наутро принимал душ, брился, выпивал две чашки кофе и шел в лавку и со стороны казался почти прежним.

Миссис Прайс смотрела вокруг, заглядывала в ящики шкафов, гладила по волосам фарфоровую куклу, открывала и закрывала ей стеклянные глаза. Еще один посетитель – ровесник отца, в темно-синем костюме, с огромными часами на руке – подкрался к ней бочком и сказал:

– Вкус у вас, я вижу, отменный. Как по-вашему, стоит спустить шестьсот баксов на эту штуковину? – Он махнул в сторону оленьей головы на стене.

– Для себя? – спросила миссис Прайс.

– Да, – ответил посетитель. – В столовую. Сгодится, чтоб разговор завязать, понимаете?

– Гм… – Миссис Прайс погладила пыльный олений мех, словно пытаясь оценить качество. – Смотря какой разговор.

– Ну, скажем: «Может, выпьем со мной?» – Он пожирал ее взглядом: губы, ноги, грудь.

Миссис Прайс засмеялась:

– Странный вопрос, если человек уже у вас в столовой.

– А вы с юмором, – отозвался ее собеседник. – Люблю таких.

– Между нами говоря, – шепнула она, – по-моему, это почти даром.

– Вот как? То есть да, для меня шесть сотен – не деньги, но я хотел цену сбить. Гляньте-ка, совсем выцвел, – он указал на ценник, – видать, сто лет висит.

– Наверное, спрос на оленей здесь невелик.

– Триста пятьдесят от силы, – продолжал он. – Может, это наглость, но мне плевать, охотничий азарт одолел.

– Ну вы и дерзкий! – сказала миссис Прайс.

– Да, я такой. – Ухмыляясь, он достал из бумажника визитку. – Зайдете ко мне? Вместе оленя повесим.

– Не знаю. Спрошу у мужа. – Она отвернулась и посмотрела на меня, сделав большие глаза.

– Эй, минутку. – Рука с аляповатыми часами потянулась к локтю миссис Прайс. – Про мужа вы не говорили.

– Говорила. Сейчас говорю.

– Нет, с самого начала.

Миссис Прайс высвободилась.

Он сказал, чуть подумав:

– Муж не шкаф, подвинется.

Миссис Прайс засмеялась, но на этот раз по-другому.

– Долгих счастливых лет вам с оленем.

Глаза ее собеседника превратились в щелки.

– Знаете что, – прошипел он, – стервы вроде вас весь женский род позорят.

И был таков.

– Все в порядке? – Я подлетела к миссис Прайс.

– В полном, – заверила она. – Спасибо тебе, солнышко. Спасибо, что обо мне печешься.

– Как он посмел вас так назвать!

– Показал свое истинное лицо. Все они показывают, так или иначе.

– Кто?

– Мужчины, лапочка.

– А-а.

Ей, как видно, не впервой отбиваться от приставаний. Но ведь ей весело было его дразнить, разве нет?

– Столько здесь всего, глаза разбегаются от красоты! – Миссис Прайс открыла дамский чемодан начала века, провела пальцами по бутылочкам с серебряными крышками, по лазурной шелковой подкладке.

– Там есть потайное отделение, – пояснила я. – Вот, видите, здесь кнопочка – нажимаете, и… – Крышка с зеркалом откинулась, а под ней оказалось узенькое углубление.

– Для денег? – спросила миссис Прайс.

– Или для любовных писем.

Женщина с пастушкой приговаривала, заворачивая статуэтку в наволочку:

– Нет-нет, вы тут ни при чем, как же мы сами не сообразили, – а отец отвечал:

– Если найдется у вас что-нибудь еще…

Выходя из лавки, женщина задержалась возле похожей фигурки – молочницы, только целой. Перевернула ее в поисках цены, застыла на миг. И бережно поставила обратно.