Кэтрин Чиджи – Птенчик (страница 7)

К нашему приходу миссис Фан приготовила мое любимое блюдо, курицу в кисло-сладком соусе с жасминовым рисом, и подала в тарелках с синими драконами. По краям тарелок был узор – снежинки и звездочки из прозрачных точек. Миссис Фан говорила: многие думают, что в фарфор вделаны рисинки, а на самом деле это дырочки, заполненные глазурью, и если тарелку поднести к окну, то они просвечивают. Тарелки эти она берегла для самых дорогих гостей.

Миссис Фан попросила меня прочесть молитву, и мы взялись за руки, по-семейному. По словам Эми, католиками они стали лишь ради того, чтобы не выделяться и чтобы ее с братишкой Дэвидом приняли в школу Святого Михаила, однако в церкви они прижились – знали все слова мессы, от начала до конца, и отец Линч их ставил в пример: вот как Божия любовь простирается на людей иной веры. В гостиной у них так и остался алтарь, где они хранили фотографии умерших предков и воскуряли благовония перед статуэтками китайских богов, – особенно мне полюбилась богиня милосердия в сверкающих белоснежных одеждах и в белом венце. Но был у них и столик с фигурками Иисуса и Девы Марии, пластмассовыми, но как будто из сахарной глазури, а на стене – фотография Папы Римского в полный рост, с засохшей веточкой кипариса с прошлогоднего Вербного воскресенья, заткнутой за уголок, и рядом сосуд со святой водой из церковной лавки.

Миссис Фан сказала:

– Ешьте, а то остынет. – И мистер Фан, Эми и Дэвид, взяв палочки, принялись за еду.

Возле моей тарелки тоже лежали палочки. Я пыталась зажать их в пальцах, но они выскальзывали, падали, как при игре в микадо[2]. Наконец я подхватила-таки кусочек курицы, но тут же уронила на колени.

– Забыла вилку тебе положить! – спохватилась миссис Фан, увидев, как я мучаюсь. – Ты ж так не наешься, истаешь от голода! Эми, дай, пожалуйста, Джастине вилку.

– Не пойму, что тут сложного, – удивилась Эми. – Дэвид ест палочками с трех лет.

– Не обижай гостью, – одернула ее мать.

– Миссис Прайс умеет есть палочками, – не унималась Эми. – Она нам показывала, двумя карандашами.

– Она чего только не знает, – заметила я. – Наверное, за границей жила.

– Подумаешь, мама за границей родилась, – ответила Эми. – Папа ее из Гонконга привез.

– Все миссис Прайс да миссис Прайс, – сказала мать Эми. – В последнее время только про нее и слышу.

Бонни, лежа в корзинке, следила за мной большими темными глазами. Эми долго упрашивала родителей завести собаку, и наконец, в день рождения, ее повели в Общество защиты животных, чтобы выбрать щенка. «Я ей жизнь спасла, – не раз говорила мне Эми. – Она меня всегда будет любить».

За ужином мистер Фан расспрашивал меня об отцовской лавке. Супруги Фан тоже держали лавку – «Фрукты-овощи» на Хай-стрит, где высились пирамиды яблок, апельсинов, грейпфрутов, а морковка и пастернак были сложены причудливыми зигзагами. Продавалась там и экзотика вроде кумквата и карамболы, но спросом не пользовалась, даже на распродажах, когда приходило время сбыть все это с рук. На дальней полке пылился заморский товар: бадьян, соевый и устричный соусы, креветочные чипсы, кунжутное масло, чай с настоящими бутонами жасмина – сухими белесыми катышками. Там висели таблички «Руками не трогать» и кривое зеркало наподобие ложки, чтобы открывался обзор всей лавки, до самых дальних уголков. Кажется, сейчас на том месте бургерная, я там была всего однажды – от лавки и следа не осталось. Я постаралась побыстрей уйти.

– Допустим, мне нужен обеденный стол. – Мистер Фан похлопал по столешнице. – С какой стати вместо нового покупать подержанный?

– Не подержанный, – вмешалась миссис Фан, – а антикварный.

Почти вся мебель в их доме была новая, хоть часть и в викторианском духе. В углу гостиной стоял черный лакированный шкафчик – его называли «стоглазым», – ряды крохотных ящичков были испещрены иероглифами. Там Эми хранила фломастеры, ножницы, кукольную одежду, клей, блестки, а в нижних ящиках, повместительней, – настольные игры. Я всегда мечтала там порыться как следует.

– Антикварный стол ненамного дороже нового, – объяснила я, – и качество лучше – из цельной древесины. И не такой, как у всех. Хотя у вас тоже очень красивый.

– Выходит, подержанный дороже нового? – спросил мистер Фан.

– Не подержанный, – поправила миссис Фан, – а антикварный.

– Подержанный, – настаивал мистер Фан. – И дороже.

– Но это не то что подержанные машины. Или одежда.

– Гм… Где он все это находит? Подержанный товар.

– На аукционах, – ответила я. – В газетах, на странице «Продается». Люди часто сами к нему приходят, если у них что-то есть на продажу.

– Если кто-то умер, – сказал мистер Фан.

Об этом я никогда не думала.

Все мамины вещи мы хранили до сих пор – книги, обувь, одежду, швейную машинку, расческу.

– Не знаю, – отозвалась я.

– Если кто-то умер, – пояснил мистер Фан, – то его родные зачастую избавляются от вещей. Хотят выручить денег.

Мамин фен с широким пластиковым раструбом. Мамин велосипед с плетеной корзинкой на раме.

Отец всегда читал в газетах некрологи, некоторые обводил в кружок.

– Я не… – начала я. – Я никогда…

Миссис Фан сказала мужу что-то по-китайски, он посмотрел на меня и кивнул. Больше он не спрашивал, где отец находит товар.

– Как вы управляетесь дома? – спросила миссис Фан. – С папой.

Я поняла, что она имела в виду, хоть она из чувства такта не упомянула о маме.

– Хорошо, спасибо, – ответила я, уплетая курицу в кисло-сладком соусе. Миссис Фан сжала мою руку, положила мне добавки, потом еще, и я съела все без остатка.

– Мы всегда тебе рады, Джастина, – сказала миссис Фан. – Правда, Эрик?

– Всегда, – кивнул мистер Фан. – Когда угодно.

До сих пор об этом вспоминаю.

После ужина мы с Эми играли в «Угадай, кто?» и в «Операцию». У меня дрожали руки, и когда я пыталась что-то достать из больного пинцетом, всякий раз срабатывал сигнал.

– Ты продула! – приговаривала Эми. – Дули-дули, вы продули!

Потом мы пошли наверх искупаться и надеть пижамы – дома у Эми мы до сих пор плескались в ванне вместе. Отец считал, что пора с этим завязывать, но не объяснял почему.

Мы намылились мочалкой-игрушкой Эми – пластмассовым щенком с массажными валиками на лапах и держателем для мыла внутри. Вода в ванне от мыла сделалась белой, как молоко, так что не было видно наших ног, как будто мы русалки в молочно-белом море – мы до сих пор иногда играли в русалок.

– У тебя грудь выросла, – заметила Эми.

– Да ну, – отмахнулась я.

– Выросла. Настоящая. Пора тебе купить лифчик.

Она отвернулась, чтобы я потерла ей спину, и я, откинув ее густые черные волосы, долго водила массажными валиками вдоль ее лопаток, не потому что она была грязная, а потому что приятно.

– Болит она у тебя? – спросила Эми. – Грудь?

– Нет, – ответила я, но вспомнила маму после операции. Толстые повязки, прилепленные пластырем. Шрамы. Окунув пластмассового щенка в воду, я продолжала водить валиками по спине Эми. Чуть выше талии у нее темнели три крохотные родинки – три точки в ряд; интересно, знала ли она про них? Я спросила: – А где вообще покупают лифчики?

– В магазине «У Джеймса Смита». Разденут тебя догола, грудь твою обмерят, общупают и подберут тебе лифчик.

– А ты откуда знаешь?

Эми пожала мыльными плечами.

– Моя очередь. – Я передала ей щенка, мы поменялись местами, и она принялась тереть мне спину.

– Кто у нас в классе самая красивая? – спросила она.

Это была любимая наша игра – расставлять девчонок по красоте. Одна из нас спрашивала: «Кто самая красивая? Кто вторая?» – другая считала до трех, и мы хором выкрикивали ответ.

– Раз, два, три, – посчитала я, и мы обе сказали: «Мелисса!»

На первом месте всегда шла она, за ней обычно Селена Котари, дочь доктора, следом Рэчел Дженсен или Паула де Фриз – после обсуждения, у кого какая прическа и у кого красивей ноги. Обсуждали мы и их недостатки, они тоже могли повлиять на исход, по настроению, – толстый зад, волосы на руках, чересчур мясистые мочки ушей, кривые зубы, краснеет шея во время пробежек на физкультуре. Друг друга мы обычно ставили на четвертое место, в это можно поверить, четвертое место – это справедливо. Но в тот день Эми спросила: «Кто четвертая?» – и я, досчитав до трех, ответила: «Ты», а Эми сказала: «Катрина Хауэлл». Я не стала ни пятой, ни шестой, ни седьмой, а дальше шли уродины: Линн Пэрри, дочь мясника, пахнущая холодными сосисками и колбасой, которую она приносила на завтрак, Ванесса Камински, толстуха.

– А как же я? – спросила я у Эми, когда мы добрались до двузначных чисел.

– Ты? – Эми стала с силой тереть мне шею.

– Ай! Осторожно!

– Кто одиннадцатая? – спросила Эми.

– Раз, два, три… Жанин Фентон, – ответила я.

– Жанин Фентон, – сказала Эми.

– Эми, а я?

– А-а, про тебя-то я и забыла. – Она посадила щенка мне на плечо, столкнула, и тот полетел вверх тормашками в воду. Я смотрела, как он плавает кверху пузом, а внутри у него киснет мыло.