Кэтрин Чиджи – Птенчик (страница 3)
– После смерти? – переспросила Эми. – После смерти? – И перекинула через плечо толстую черную косичку, словно боясь ее испачкать.
– Ха! – Карл повертел коровьим глазом перед ее лицом и замычал.
Миссис Прайс показала, как разрезать глазное яблоко ровно пополам, не повредив хрусталик. Я боялась, как бы от отвращения меня не накрыл новый приступ, но оказалось, это все равно что резать курятину для запеканки или трогать мясистое брюшко улитки, а студень внутри глазного яблока не противней яичного белка. И до чего же легко глаз распался пополам, на два полушария – расколотый мир. Миссис Прайс показала нам слепое пятно, где зрительный нерв проходит сквозь сетчатку и нет световых рецепторов. В этом месте мы ничего не видим, объяснила она, но мозг заполняет пробелы – разве не чудо? Разве не удивительно все устроил Бог?
Эми, осмелев, склонилась над столом, тыча иглой в хрусталик.
– Постарайтесь все запомнить, люди, – напутствовала миссис Прайс. – Возьмите на заметку. Это важно.
Затем мы, вырезав роговицу, рассматривали зрачок, и миссис Прайс рассказала, что зрачок по-латыни
– Видите, зрачок – это просто дырка, – сказала миссис Прайс. – Нам кажется, будто там что-то плотное, черный шарик, а на самом деле там нет ничего.
Стоявшая со мной рядом Мелисса побледнела, ни кровинки в лице. Ее вывернуло наизнанку – не отскочи я вовремя, она забрызгала бы мне туфлю. На полу между нами расползлась противная едкая лужа.
– Ах ты зайка моя! – воскликнула миссис Прайс. – Пойдем-ка, присядь. – Она усадила Мелиссу на стул у доски, принесла ей воды.
– Простите меня, пожалуйста, – выдохнула Мелисса.
– Глупости. – Миссис Прайс погладила ее по голове. – Бог создал некоторых из нас более чувствительными, чем все остальные, и это чудесно, правда? Никогда не надо за это извиняться.
Мелисса кивнула, лицо у нее было бледное и прекрасное, словно лик святой, а мы смотрели, и каждый из нас мечтал сидеть на стуле у доски, чтобы миссис Прайс гладила его по голове и говорила тихим ласковым голосом, – жаль, никто не додумался сблевнуть.
– Эй, Джастина, – шепнул Карл и, когда я обернулась, сунул мне руку за ворот. Что-то мокрое, холодное скользнуло под блузку. Наверняка он ждал, что я завизжу.
– Это что, коровий глаз? – спросила я.
Карл не мог ответить, он давился от смеха.
Я выдернула из-за пояса подол блузки, и глаз плюхнулся на пол сгустком слизи, словно от меня оторвался жуткий кусок.
– Ну и придурок ты, Карл, – сказала Эми, но вряд ли всерьез, потому что мы обе считали его красавцем, маорийским Джоном Траволтой, и писали его имя шариковой ручкой на плечах, на ногах – там, где под одеждой не видно.
Я заправила блузку и вновь принялась за дело – стала отделять слепое пятно от сетчатки.
– Ну что, люди, мне нужен доброволец, – объявила миссис Прайс. – Кто уберет? – Она указала на лужу.
Ни одна рука не поднялась.
– Мы же с вами одна команда, – продолжала она. – Одна семья. Мы помогаем друг другу.
Тишина.
– Или мне самой кого-то назначить?
– Я уберу, – раздался голос со мной рядом.
И на прекрасном лице миссис Прайс расцвела улыбка, ради которой мы готовы были на все.
– Эми! Спасибо, птенчик мой. Иди попроси у мистера Армстронга ведро и тряпку.
На большой перемене мы побежали на игровую площадку, где все было огромное, словно в саду у великана: исполинские тракторные покрышки, вделанные в бетон, ряд ливневых труб, в которые можно залезать, гигантские деревянные катушки для кабеля и канат, слишком длинный, на опасной высоте – когда скользишь по нему вниз, саднит ладони. Девочки помладше играли в резиночку – две стояли, натянув резинку на лодыжки, потом сдвигали ее все выше, а остальные по очереди прыгали и распевали: «Опа, опа, Америка, Европа! Раз-два, три-четыре, ноги выше, руки шире!» Путались в резинке, распутывались. Чуть поодаль, на лужайке, ребята собирали скошенную траву и строили из нее стены высотой с ладонь. «Здесь будет гостиная. Здесь спальня. Вот кухня. А это дверь». Те, кто понапористей, распределяли роли: «Я мама, ты малыш. Я старшая сестра, ты бабушка. Ты папа, а я грабитель. Слушайся меня». Мы с Эми залезли в ливневую трубу, привалились к прохладным сводам. Открыли коробки с завтраками, и я угостила Эми бутербродом с сыром и пастой веджимайт[1], а она меня – паровой булочкой со свининой. Обычно Эми тоже приносила с собой бутерброды или рулет с начинкой, как все, – она просила маму не давать ей в школу китайскую еду, но иногда миссис Фан все-таки давала ей остатки от ужина. Это были мои любимые дни, мы всегда делились друг с другом. Слышен был разговор Мелиссы и Паулы, которые загорали на трубах.
– Вот ужас, – говорила Паула, – ты точно не заболела? Может, сходишь в медкабинет? Надо убедиться, что ничего серьезного.
– Это из-за глаз, вот и все, – объяснила Мелисса. – Когда коробку открыли, от них так воняло!
– А по-моему, они вообще не пахли, – возразила Паула.
– Да ну! Я ими насквозь пропиталась – и волосы, и одежда, и кожа… всюду эта вонь!
– Ничего такого не помню.
– Поговорим лучше о чем-нибудь другом.
– Не помнишь, от них пахло? – шепнула я, и Эми мотнула головой. Наверное, мозг посылал Мелиссе ложные сигналы, как у меня перед приступом всегда появлялся во рту вкус жженого сахара, но о приступах думать не хотелось. Не может быть, чтобы они вернулись. Не может быть.
– Она меня назвала «птенчик мой», – сказала Эми.
Я и сейчас представляю, как она сидит рядом, прижав к груди колени. А лучше бы не вспоминать.
– Что? – переспросила я.
– Миссис Прайс. Назвала меня «птенчик мой». В первый раз в жизни.
Ради нее мы на все были готовы.
На следующем уроке миссис Прайс сказала:
– Надеюсь, люди, вы сегодня слушали внимательно. Сейчас будет небольшой тест – просто проверим, помните ли вы новые термины. Эми, раздай, пожалуйста, листки.
И все поняли, почему она выбрала Эми, – Эми убирала за Мелиссой. И я подумала: зря я не вызвалась – кто знает, какие привилегии теперь получит Эми. Но когда Эми протянула листок Карлу Параи, он понюхал край, за который она держалась, и скривился: блевотиной несет! – и весь класс покатился со смеху, хоть миссис Прайс и сказала: ничего смешного.
– Итак, вам нужно всего лишь подписать на схеме части глаза, – объяснила она. – Работы минут на пять, не больше.
Я полезла в пенал за своей «счастливой» ручкой – а ручки нет. Ни в пенале, ни в парте, ни на полу. Нигде.
– Начали, – велела миссис Прайс, и все взялись за работу. Кроме меня. Я подняла руку, еле-еле, она казалась вдвое тяжелее.
– Что, Джастина?
– Не могу найти ручку.
Смешки.
– Разве нет у тебя запасной? Или карандаша?
– Это моя любимая ручка.
Снова смешки.
– Ты хитришь, Джастина?
– Нет, миссис Прайс.
– Есть у тебя другая ручка?
– Да.
– Вот ее и возьми.
Я уставилась на схему глаза, пустую, ждавшую, когда ее подпишут. И не могла вспомнить ни одного термина. Голова, руки, ноги – все будто увязло в тине. Рядом со мной Эми, заполнив последний пропуск, откинулась на спинку стула. Я могла бы подсмотреть у нее ответы – запросто, запросто, Эми была бы не против, – но списывать я не привыкла. За окном покачивались на толстых зеленых стеблях подсолнухи, к их черным серединкам подлетали отяжелевшие от зноя пчелы. А я так ничего и не вспомнила, между тем миссис Прайс торопила: «Осталась одна минута», время поджимало. Я написала наверху страницы свое имя, подчеркнула. Со стены смотрела из рамки Дева Мария с горящим сердцем, в котором расцветали розы.
– Ну что, люди, проверяем работы друг у друга – каждый передает листок соседу слева, – распорядилась миссис Прайс.
Мелисса протянула мне свой листок, а я свой – Эми. Карл в шутку попытался выкинуть свой в окно.
– Само собой, – пояснила миссис Прайс, – тот, кто сидит в конце ряда, встает и отдает свой листок первому в ряду. Удивительно, что вам приходится объяснять. Вы уже не дети малые. – Но она не сердилась на нас, не то что другие учителя. Это звучало как шутка для посвященных, для членов тайного клуба.
Карл улыбнулся мне, проходя мимо. Густая черная челка, в глазах золотые искорки.
– Итак, ответ на первый вопрос? – обратилась к нам миссис Прайс, и класс отозвался хором:
– Роговица.
– Верно, – сказала она, а я поставила в работе Мелиссы галочку. – А на второй?
– Склера, – ответили все, кроме меня. Вторая галочка. Краем глаза я видела, как Эми ставит в моей работе большие кресты, спеша добраться до последнего пункта – видно же, что я ничего не написала.