Кэтрин Белтон – Люди Путина. О том, как КГБ вернулся в Россию, а затем двинулся на Запад (страница 48)

Связи Акимова в российской внешней разведке были обширными и разнообразными. Его заместителем в IMAG оказался экономист Александр Медведев, участвовавший при Примакове в разработке ранних перестроечных реформ в Институте мировой экономики, где ковались кадры внешней разведки. Медведев стал главным доверенным лицом Акимова, а IMAG — одним из первых источников финансирования торговых операций Тимченко.

Акимов был так уверен в исходе продажи ВНК, что еще до торгов назначил Медведева вице-президентом, ответственным за финансы. IMAG поставила на кон сотни миллионов долларов по нефтяным контрактам. Почти с момента основания нефть ВНК продавалась через торговую фирму East Petroleum Ltd, зарегистрированную по соседству с офисами IMAG и управляемую близким партнером Акимова Евгением Рыбиным.

Когда на аукцион было выставлено 84 % государственных акций ВНК, Ходорковский решил сделать ставку и… угодил в осиное гнездо. Акимов был настроен победить любой ценой — он рассчитывал на поддержку американского банкира Чарли Райана, знакомого с Путиным со времен работы в Европейском банке реконструкции и развития в Санкт-Петербурге в начале девяностых годов. Оба с самого начала знали, что играть против них будет Ходорковский.

— Мы приняли решение о покупке ВНК, — сказал Райан. — Саша [Медведев], Андрей и я собирались сделать соответствующую ставку.

Однако торги превратились в тупиковое противостояние между Ходорковским и людьми Акимова, а их результат был не менее туманным, чем результаты залоговых аукционов. 84 % государственных акций ВНК продавались в два этапа: вначале 50 % минус одна акция ушли за наличные, остальное реализовывалось как инвестиционный тендер. Но первая часть торгов проходила за закрытыми дверьми без возможности изучить процесс, а вторая вообще отменилась, потому что участник был всего один — подставная компания, представляющая ЮКОС Ходорковского.

В итоге торги не стали новым стандартом прозрачности бизнеса. Продажа выглядела так же, как и все предыдущие подставные приватизации. Правительство объявило о победе ЮКОСа со ставкой в 775 миллионов долларов за 45 % акций. Компания успела приобрести еще 9 % на открытом рынке и таким образом стала обладателем контрольного пакета акций. ЮКОС был готов заплатить больше, чем любой другой участник торгов. Тем не менее, по словам Райана, Ходорковский подтасовал результаты и лишил шансов команду Акимова. Райан сказал, что люди Ходорковского угрожали Акимову и его коллегам, а между первым и вторым аукционами они заплатили спецслужбам за рейд на Фонд федерального имущества, который и организовывал торги. В ходе рейда всплыли документы по ставкам Акимова, что, по мнению Райана, и предопределило результат.

— Они видели наши цифры и знали, что мы можем поставить больше. Тогда они достали наличные под залог своего нефтяного экспорта, включая экспорт ВНК. Еще до того, как к ним перешел контроль над компанией.

У команды Ходорковского было больше наличности, чем у Акимова, что и помогло ему выиграть. Участвовать во втором аукционе Ходорковский не собирался. Сам он свое участие в подобных аукционах отрицал.

Однако дальнейшие разборки превратились в длительную битву за экспорт продукции ВНК. Команда Акимова была обязана продавать экспортную продукцию в течение следующих двадцати лет через компанию Евгения Рыбина East Petroleum. Такая схема должна была послужить дополнительной защитой от попадания денежных потоков в чужие руки. Ходорковский отказался исполнять обязательства по этому контракту, что привело к досудебным и судебным спорам, а затем — и к уличным разборкам. На Рыбина было совершено два покушения. Первая попытка произошла поздним вечером в ноябре 1998 года — в него стреляли прямо на московской улице. Второе покушение случилось в марте следующего года — в машине взорвалась бомба, погиб водитель. Потрясенный и шокированный, Рыбин бежал из России и скрывался следующие пять лет.

ВНК досталась Ходорковскому, а Акимов и его люди почувствовали себя униженными. История битвы за компанию не попала в фокус общественного внимания — из-за паники после финансового кризиса августа 1998 года событие прошло незамеченным. Но именно оно определило будущее российского нефтяного сектора. Теперь Акимов мечтал о мести. Рыбин, хоть и прятался в Вене, но начал собирать компромат на группу Ходорковского «Менатеп» и сливать информацию российским правоохранителям, в первую очередь своим друзьям-офицерам из ФСБ.

Однако первые попытки Акимова оказались безуспешными. После прихода к власти Путина изменилась сама атмосфера. По словам крупного банкира, знакомого с ситуацией изнутри, Сечин вместе с одним из партнеров Акимова начал убеждать президента в том, что Ходорковский представляет угрозу власти. Рыбин привлек на свою сторону Егора Лигачева, представителя старой гвардии, бывшего члена Политбюро, депутата от Томского региона, где располагались месторождения ВНК. Лигачев заявил Путину прямым текстом: Ходорковский ставит под угрозу само существование режима, его люди прибрали к рукам все финансовые потоки страны и вскоре у них будет больше денег, чем у государства. Ходорковский один скупил больше активов, чем половина чиновников.

Этот посыл Путин воспринял серьезно — он и сам обдумывал способы укрепления своей власти. Предстояла борьба с группами соперников. Но, несмотря на маневрирование, вначале на призывы расправиться с ЮКОСом он реагировал довольно вяло. Как сказал крупный банкир, связанный со спецслужбами, компания ЮКОС была слишком крупной, слишком хорошо интегрированной в западные рынки, поэтому задача казалась практически невыполнимой. Это была самая узнаваемая, самая активная торговая компания страны, символ рыночного успеха России.

Возможно, расправы удалось бы избежать, если бы не поведение Ходорковского. В отличие от «Лукойла» и «Сургутнефтегаза», решивших покориться воле Кремля, Ходорковский продолжал поднимать ставки. В итоге противостояние превратилось в битву за право управлять страной и определять ее курс развития. Ходорковский был готов биться об заклад, что люди Путина его не арестуют: он полагал, что они недостаточно сильны и не станут рисковать и без того шатким положением России на рынке. Во многих смыслах это был типичный для него ход.

— Он строил собственную империю с маниакальным упорством, — вспоминал его советник Кристиан Мишель. — Остановить его могла только пуля.

Ходорковский и сам теперь признает, что был адреналинщиком, что вел себя подобно наркозависимому, что восприятие риска у него было искажено. Впервые он узнал об этом за много лет до битвы за ЮКОС, еще во времена учебы в институте им. Менделеева в Москве, когда проходил специализацию по взрывчатым веществам.

— Я — человек, у которого по каким-то причинам отсутствует чувство страха, — сказал он с кривой усмешкой во время нашей беседы в баре Цюриха вскоре после освобождения из заключения. — Я не чувствовал опасности, когда делал или держал в руках бомбу. В прошлом я обожал скалолазание и никогда не пользовался страховкой. Не потому, что смог преодолеть свой страх, а потому, что у меня его не было. Все годы заключения я спал здоровым крепким сном. И хотя случалось, что на меня нападали с ножом, после этого я забирался на койку и мирно засыпал. Иногда мне самому было смешно, когда меня спрашивали, понимаю ли я, что у меня за спиной может оказаться человек с ножом. Я просто этого не боялся.

О надвигающейся опасности Ходорковский узнал в середине 2002 года. «Лукойл» был уже под прицелом, а бывшие кагэбэшники, которые работали в его службе безопасности, предупредили об операции «Энергия», в рамках которой шел сбор компромата на крупнейшие энергетические концерны страны. В случае с ЮКОСом в фокус расследования попали операции компании с акциями ВНК. Но Ходорковский решил, что это обычный сбор компромата для борьбы с нефтяными баронами.

— Это была не первая подобная операция, и мы не думали, что она будет такой радикальной, — сказал он, когда мы встретились в его офисе на Ганновер-сквер. Теперь он был в безопасности.

В 2002 году Ходорковский обнародовал данные о своем состоянии в 7,6 миллиарда долларов за счет владения 36 % акций «Менатепа». В этом смысле он стал образцом ведения прозрачного бизнеса в диких условиях тогдашнего бизнес-климата России. Свою компанию и свое будущее в России он связывал с интеграцией с Западом. Еще три года назад Ходорковский был символом дикого российского грабительского капитализма, и миноритарные западные акционеры обвиняли его в нарушении своих прав, а теперь он искал пути легитимации бизнеса и готовил почву для внедрения западных стандартов в корпоративное управление ЮКОСа.

С такой же страстью и задором он начинал заниматься бизнесом в комсомольскую пору. Теперь он поменял свои массивные очки с толстыми линзами на изящные дизайнерские, и казалось, что даже внешнее преображение свидетельствует о его стремлении к прозрачному бизнесу. И хотя он по-прежнему носил джинсы и темные водолазки, на смену копне густых темных волос девяностых годов пришел короткий седой ежик, а усы исчезли. Для контроля за финансами и производством в ЮКОСе он нанял западных менеджеров, что помогло восстановить добычу на западносибирских месторождениях до уровня, существовавшего до распада СССР. Частные нефтяные компании начинали сотрудничать с западными производителями бурильного оборудования, совершенствовали методы добычи, инвестировали в технику и приглашали западных консультантов. В тот момент ЮКОС производил больше нефти, чем Кувейт.