Кэтрин Белтон – Люди Путина. О том, как КГБ вернулся в Россию, а затем двинулся на Запад (страница 29)

Я понял, что договориться с ними не получится, ничто не могло их переубедить.

Дело было уже за полночь. У Пугачева закончились аргументы. Оставалась последняя попытка — он позвонил генпрокурору.

— Я сказал, что он мне нужен. Он ответил: «Да, Сергей Викторович, что вам нужно?» Я сказал, что это не по телефону. Но он снова спросил, в чем проблема. Сказал: «Я должен знать». И я отправил помощника с запиской к нему домой.

Но оказалось, что у Скуратова не было желания общаться лично. Пугачев полагал, что его успел предупредить Чайка. Когда через какое-то время Пугачев перезвонил, ему посоветовали обратиться к дежурному прокурору. Этим человеком оказался Вячеслав Росинский. В ту ночь он был в ужасном состоянии. Он много пил — его дочь недавно покончила с собой, и он безутешно оплакивал потерю. Тем не менее, Пугачев отправил за ним машину.

— Он был в растерянности, понятия не имел, куда его везут, — сказал Пугачев. — Вошел в мой кабинет, сел, от него разило перегаром. Я ему сказал: «Это очень просто. Открываешь уголовное дело против генпрокурора». Показал ему обвинительную схему — мы подготовили ее заранее. Он сказал, где и что нужно поправить. И подписал.

Пугачев задумался о том, что ему предложить взамен.

— Я сказал, что не смогу сделать его сразу заместителем генпрокурора. А он ответил: «Этого и не надо. Я не хочу. Если можно, я бы хотел должность генпрокурора Москвы».

Пугачев пообещал, что так и сделает. И хотя сдержать слово у него не получилось, значения это уже не имело. Уголовное дело против Скуратова по факту превышения должностных полномочий было возбуждено. Ельцин немедленно отстранил его от должности. Положение ухудшилось, когда проститутки с видеозаписи заявили следователям, что их услуги были оплачены бизнесменом и банкиром, в отношении которых вел расследование сам Скуратов.

Какое-то время он еще сопротивлялся и заявлял, что видеозапись — подделка, а уголовное дело инспирировано политиками в стремлении закрыть расследование и не дать ему подобраться к коррупционерам в верхушке Кремля. Он сказал, что дело возбудили в обход закона, с чем согласилась и привлеченная к расследованию Московская военная прокуратура. При втором голосовании Совет Федерации снова отклонил его отставку — даже после открытого уголовного дела. Волошин выступил ужасно — он мычал, заикался, его то и дело перебивали сенаторы. Кремль проиграл во второй раз, о чем на следующий день раструбили все газеты. Это был четкий сигнал о том, что власти Ельцина приходит конец.

— Сегодня, 21 апреля 1999 года, власть президента России рухнула, — сказал один губернатор.

Примаков, думские коммунисты, региональные губернаторы из Совета Федерации, а также вцепившиеся в дело Mabetex люди из КГБ мечтали приструнить Семью. Однако в какой-то момент все зашло слишком далеко. Пугачев сказал, что он пытался заставить Лужкова и Примакова отступить под угрозой обвинения в подготовке государственного переворота. На всякий случай была достигнута договоренность с Юмашевым — тот должен был предложить Лужкову место премьер-министра. Но все эти маневры Пугачева завершились бы ничем, если бы Ельцин с триумфом не вернулся на политическую сцену.

Долгие месяцы он периодически ложился в больницу, что еще больше ослабляло его положение в противостоянии с Примаковым — в отсутствие президента именно премьеру отходили бразды правления государством. Но к апрелю Ельцин собрался с силами. За три дня до назначенного Думой слушания по импичменту он, словно следуя инстинкту выживания, решил, что пришло время действовать: позвонил Примакову и сказал, что тот уволен. Примакова должен был заменить союзник Ельцина с первых дней демократического движения министр внутренних дел Сергей Степашин. И хотя в прессе давно обсуждалась возможность такого шага Ельцина, тем не менее, все были поражены. Ельцин ждал до последнего момента.

— Он понимал, что через три дня будет поздно, — сказал Пугачев.

— Дума была к этому совершенно не готова, — сказал Юмашев. — Многие наши коллеги в Кремле расценили такой шаг как политический суицид, решив, что это еще больше настроит Думу против нас. Но случилось противоположное. Ельцин предстал во всей своей мощи со всем своим талантом к зрелищным политическим гамбитам: с бесстрастным лицом он уволил такого влиятельного противника, как Примаков, и Дума зачарованно следила за этой демонстрацией силы.

Ответить Примакову было нечем, и решительность Думы заколебалась. Голосование по импичменту было забыто. Теперь все боялись, что следующим шагом Ельцин распустит парламент.

Придуманный КГБ план А провалился.

— Примаков, согласно этому плану, должен был стать президентом, — вздохнул Туровер. — В ходе второго голосования в Совете Федерации по Скуратову он должен был встать и сказать: «Президент — вор». И предъявить доказательства. Уже были назначены слушания по импичменту. Достаточно было просто встать и сказать: «У меня есть законные полномочия положить этому конец». У него были доказательства. Но не было стальных яиц. В самый последний момент он растерялся.

Скуратов настаивал на том, что никогда не играл в политические игры, а просто пытался положить конец коррупционным сделкам в Кремле. Однако даже он отчетливо понимал, что Примаков мог положить конец правлению Ельцина.

— Тогда существовали два центра власти: одним были законодательная власть (Совет Федерации), правительство во главе с Примаковым и возглавляемая Лужковым мэрия Москвы, другим — Ельцин и Семья.

И, конечно, если бы Совет Федерации и Примаков договорились и надавили, Семья бы отступила. Все поддержали бы Примакова, в том числе и спецслужбы. Семья бы разбежалась, как тараканы, а Ельцин по состоянию здоровья передал бы президентское кресло Примакову. И страна была бы совсем иной. Но Примаков оказался слишком осторожным и, вероятно, недостаточно решительным. Он не был готов сражаться за страну до конца.

Евгений Примаков, дипломат до мозга костей, всегда был человеком консенсусов и никогда не пытался раскачивать лодку. Ему уже было под семьдесят, и он ушел в тень, признав временное поражение. Кремль, казалось, мог перевести дух.

Но если Примаков являлся частью предложенного КГБ плана А по захвату власти, то оставалась еще одна возможность. Случайно или специально, но все эти страхи (угроза судебного преследования, соперничество и чисто политический расчет) в итоге привели к тому, что власть перешла к более жестким кагэбистам младшего поколения. Семья не могла избавиться от мысли, что Примакова можно заменить только кем-то из спецслужб.

— После Примакова нельзя было назначить либерала, — сказал Юмашев. — Это должен был быть человек, которого и Дума, и общество считают сильной фигурой, такой, как генерал Степашин.

Но Сергей Степашин, вероятно, был самым либеральным из всех руководителей российских спецслужб — он даже вступил в прогрессивную партию «Яблоко». Несмотря на опыт службы в советском МВД, по образованию он был историк, к тому же долгое время был близок к Ельцину. Они работали вместе с тех пор, как Ельцин поручил ему возглавить федеральное расследование роли КГБ в августовском путче. Впрочем, для Юмашева и Пугачева он всегда был проходным кандидатом. Пугачев считал, что Степашин был нерешительным и вялым, поэтому не смог бы предпринять необходимые для их защиты действия:

— Мне казалось, он был способен на компромиссы с коммунистами.

Юмашев тоже начал сомневаться в Степашине. К тому же они завидовали дружбе Степашина с Анатолием Чубайсом, бывшим главой кремлевской администрации, королем приватизации, который долго виделся им соперником в борьбе за расположение Ельцина. До конца июня некоторые члены Семьи примеряли на место преемника министра путей сообщения Николая Аксененко, который, как они полагали, вел бы себя более решительно при защите их интересов. Но его сильно невзлюбил Ельцин.

Сам Пугачев утверждал, что продвигал своего кандидата — человека, по его мнению, надежного, преданного и безопасного. Он поддерживал Владимира Путина, которого первым заметил в тот момент, когда тот эффектно разобрался со Скуратовым и проститутками. Впервые они встретились в Санкт-Петербурге в начале 1990-х годов, но узнали друг друга ближе, когда Путин занял место заместителя Бородина в Управлении делами президента. С тех пор, сказал Пугачев, контактировать приходилось почти ежедневно. «Межпромбанк» Пугачева был занят финансированием Управления делами президента (хотя Пугачев и не указал, в чем заключалась роль банка). Из своего маленького кабинета в бывшей штаб-квартире ЦК на Старой площади Путин решал вопросы, касающиеся бесчисленных иностранных владений России, унаследованных от СССР. После развала Союза многое из этой недвижимости перешло в третьи руки и досталось людям из КГБ и ОПГ. Предполагалось, что владения будут на балансе у министерства иностранных дел, но никто ничего не учитывал. В задачу Путина входил переучет всех владений, но неясно, занимался ли он этим и с каким результатом. Управление делами президента оказалось в фокусе стратегических интересов КГБ. И хотя Пугачев уверял, что доказательств причастности Путина к махинациям по накоплению резервных средств через МаЬе!ех и МЭС не существует, доказательств его непричастности тоже нет. Пугачев и Путин оставались в близких отношениях и тогда, когда последний начал стремительное восхождение по карьерной лестнице в Кремле: сначала стал начальником Главного контрольного управления президента, затем, в июле 1998 года, был повышен до директора ФСБ. Все это время, как говорил Пугачев, Путин оставался его протеже. И все потому, что Путину можно было отдавать приказы.