Кэти Свит – Папочка, спаси нашу маму (страница 8)

Закончив со своей частью, подключаюсь к другу, ему моя помощь сейчас очень нужна.

— Тампон! — даю указание медсестре, Элечка тут же его исполняет. Приступаю к работе.

Тихий — отличный абдоминальный, но сейчас не справляется. Повреждения Юли оказались коварными, как никогда.

По-хорошему, нам нужно еще как минимум два хирурга, но никого нет. Все заняты на операции.

Да и привлекать сейчас кого-то из вне — так себе затея. Помочь не помогут, скорее сдадут.

Хоть из меня так себе абдоминальный хирург, но делать нечего, вписываюсь в работу.

Лицензия есть. Официального запрета на проведение оперативного вмешательства нет.

Допуски все имеются, обучение соответствующее пройдено.

Юридически не подкопаешься. А вот морально…

Вчера каждому из нас выписали запрет.

— Нужно удалять, — принимаю решение. — Мы не можем остановить кровотечение.

— Нельзя, — стоит на своем Тихий. Продолжает шить, не отвлекаясь. — Она молодая еще, вся жизнь впереди.

— Или ничего, — не отступаю от своего. Начинаю нервничать, что вовсе недопустимо. — Жизнь дороже.

— Показатели падают, — слова Дона капают на мои натянутые нервы кислотой. Дергаюсь, поднимаю на него взгляд, плотно сжимаю челюсть.

— Мы не можем ускориться, — рычу сквозь плотно стиснутые зубы.

— У вас вариантов нет, — внешне оставаясь совершенно спокойным, парирует он. О том, что Дон на взводе указывает лишь подергивающийся от перенапряжения правый глаз. Очень хреновый признак. — Либо заканчиваем, и она остается живой, либо…

Он не договаривает.

— Я смог! — восклицает Тихий, перебивая нас. — Продолжаем, — кидает мне.

Подключаюсь.

— Показатели стабилизировались, — уже чуть более бодро сообщает Донской. Впервые с момента знакомства слышу в его голосе облегчение.

Он тоже переживает.

Заканчиваем операцию, переводим Юлю в реанимацию, я на протяжении всего этого времени остаюсь с ней. Не могу уйти даже собрав в кулак все свои силы.

— Тихий, спасибо, — от души благодарю друга, когда тот приходит ко мне в бокс. — Понятия не имею, что б без тебя делал, — признаю поражение.

Нервы по-прежнему напряжены. Я не могу расслабиться, рано. Юля еще от наркоза не вышла.

Ближайшие сутки будут так себе… Нужно быть начеку и действовать превентивно.

— Вчера потеряли, сегодня спасли, — произносит друг с печальной усталой улыбкой. Смотрит на показатели подключенных к Юле приборов. — Как она? — спрашивает.

— Стабильно, — единственное, что отвечаю.

— Парни, вы молодцы, — твердо заявляет Донской, подходя к нам. — Самая сложная часть позади, теперь с ней все должно быть в порядке, — кивает на Юлю. — Я прослежу. Ни на шаг не отойду, пока не минует кризис.

— Придется подвинуться, — заявляю ему. — Я буду рядом, — отрезаю тоном, не терпящим возражения.

Переглядываемся. Понимаем друг друга без слов.

Между нами тремя полная, мать вашу, идиллия.

— Вам троим нужно убираться отсюда, — к нам подходит один из самых возрастных и опытных профессоров нашего НИИ. Салават отличный реаниматолог, но поганейший человек. Понятия не имею, как Дон работает с таким отвратным руководителем. — Девяткина с вас двоих шкуру сдерет, как только узнает, что вы натворили, — заявляет со всей строгостью, обращаясь ко мне и Тихому. — А ты, — переводит суровый взгляд на Донского. — Ты живо в мой кабинет! Объяснишь, почему оказался в операционной без моего на то позволения.

Юсупов уходит, Донской смотрит исключительно на меня. Во взгляде нет ни толики осуждения, лишь поддержка.

— Не поминайте лихом, — произносит с ухмылкой. Подмигивает.

Игорь идет на “ковер” к своему начальству, а мы остаемся рядом с Юлей. Пытаюсь отправить Даню домой, но Тихий уперся и ни в какую не уезжает.

— Может глянешь, как там операция? Не закончили еще? — спрашиваю его. Мне нужно остаться с Юлей наедине, я хочу с ней поговорить, ведь точно знаю, что она меня услышит. — Надо Ленскому сообщить про сестру, — добавляю как бы невзначай.

— Это ты сам уж, пожалуй, — выставляет ладони перед собой. — Я не тот, кто должен сообщать подобные новости.

Хмыкаю. С ним я согласен.

Разумом понимаю, что должен сам пойти к Славе и рассказать все, как было, но никак не могу оставить Юлю. Нутро все наизнанку выворачивается, только стоит об этом подумать.

Время идет, Юля не приходит в себя. С одной стороны хорошо, а с другой…

Ей пора бы проснуться.

Ждем реаниматологов. Пока не критично.

Я безостановочно держу руку на пульсе.

— Где они? Какого лешего здесь происходит?! — полный праведного гнева голос Девяткиной сотрясает стены.

Поворачиваю голову и вижу влетающую в реанимацию Елену Юрьевну. Она настолько зла, что ей сейчас дай метлу, и будет похожа на ведьму.

— Вы совсем ополоумели? Кто до операционной вас допустил! — кричит шепотом.

— Я могу все объяснить, — поднимаюсь со стула и встаю между кроватью и Девяткиной, не хочу, чтобы она накидывалась на нас при Юле. Не до лишних переживаний ей сейчас.

— Ах, ты посмотри, какой проныра! — продолжает на меня напирать. — Так и знала, что ты был инициатором! — разъяренно.

К реанимацию заходят проводившие операцию врачи, они напрямую направляются в соседний бокс. Идут туда, где находится та сложная пациентка.

Краем глаза замечаю Ленского и Гнатюка. Марк коротко кивает мне, а Слава…

— Юля? — его глухой голос вызывает дрожь в теле.

Он огибает стеклянную стену, на негнущихся ногах заходит к нам в бокс, смотрит на свою сестру и переводит на меня лихой взгляд.

— Что с ней? — спрашивает безжизненно.

Юрьевна замолкает.

— На твою сестру напали. Нападавший вытолкнул Юлю на проезжую часть, она попала под машину, — коротко поясняю все, что произошло. — Я случайно оказался на месте.

— Случайно? — горько хмыкает.

Проходит ближе к сестре, осматривает ее. Считывает показатели мониторов.

— Мы провели операцию. Критичных повреждений нет, — продолжаю выдавать сухие факты. — Селезенку спасли, разрыв ушили. Позвоночник цел, спинной мозг не пострадал. По голове тоже порядок, МРТ провели, проблем больше нет.

Ленский, бледнея, опускается на тот стул, где я сидел. Обхватывает руками голову.

— Юлька, Юлька, — говорит обреченно. — Ведь не зря говорил, чтоб никуда не переезжала. Упрямая коза! Забеременела, скрыла, кто отец двойняшек, и переехала. Одна родила, одна выхаживает… Все одна, — слова Ленского пробивают брешь в выстроенной обороне.

— Она не замужем? От кого дети? — спрашиваю, не узнавая собственный голос. — Сколько им? Возраст какой?

Слава поднимает голову, смотрит на меня в упор.

— Она одна. Квартиру сегодня должна была покупать, шла на сделку, — говорит сухо. Так же, как я недавно, констатирует факты. — Девочкам шесть месяцев.

Это не просто слова.

Это выстрел в упор.