Кэти Холт – Мой невыносимый соавтор (страница 3)
– Добрый вечер. Меня зовут Эйден, я с факультета художественной литературы. Это отрывок из короткого рассказа «Дом».
Всего мгновение, и его слова меня пленили. От негромкого, гулкого звука его голоса, наполнившего зал, у меня по спине бежали электрические мурашки. Он рассказывал о маленьком мальчике, никогда не знавшем дома, о том, как долго он искал этот дом в других людях, пока наконец не сдался.
Возможно, я просто скучала по дому, но у меня на глаза навернулись слезы и я расплакалась. Подалась вперед, ловила каждое слово. Он говорил пять минут, но мне казалось, что прошла всего пара секунд, и я хотела большего. Мне хотелось завидовать тому, как естественно он складывает слова и предложения, но я была восхищена.
А потом, в первый день весеннего семестра в прошлом году, он зашел в аудиторию с холода, и на нем был бушлат [2]. Современные мужчины не ходили в
Дальше хуже: он снял бушлат и остался в темно-синем свитере, рукава которого закатал до локтя. Он был почти ужасающе привлекателен.
В тот день он сел напротив меня и осторожно ответил на мою улыбку. Я убедила себя, что после занятия непременно приглашу его выпить кофе. Представила в тот миг все в деталях: мы разговорились бы за кофе, я рассказала бы ему, что он приглянулся мне еще на чтениях, он признался бы мне в вечной любви, и я получила бы свое «долго и счастливо». Роман практически сам собой складывался.
Папа говорит, я смотрю на мир даже не через розовые очки, а через очки Рози. Вижу то, что хочу видеть. Взглянула на Эйдена и по уши влюбилась. Сами знаете, что говорят о жизни в розовом цвете – красные флажки не отличить от других.
Мы все по очереди представлялись и рассказывали, что нам нравится писать – от ужасов до комедий. В тот же миг, как я произнесла слово «романтика», Эйден весь переменился. Нахмурился, потеряв даже намек на тепло. Поморщился, будто спрашивая,
Сам Эйден высокомерно сообщил аудитории, что пишет «художественную прозу». Буквально задрал нос, когда это говорил. И знаете, я не поклонница художки, но фыркать на нее, как Эйден на весь жанр романтики, не стала бы.
Дальше все пошло по наклонной. Мы с Эйденом спорили при любой возможности. Он осуждал каждый принесенный мной текст и непременно ерничал: «И там была только одна кровать? Вот это совпадение!» или «Нет, что ты, разумеется он в тайне принц.
Я совершила жутчайшую ошибку и рассказала Алексе о своей крошечной влюбленности в Эйдена, до того как узнала его получше. С тех пор она никак не хотела верить, что я им переболела, хотя это была абсолютная правда.
– Как прошло занятие? – Алекса оперлась на барную стойку в попытке за нее заглянуть. – У тебя есть вишенки?
Я достала из холодильника под стойкой стаканчик вишенок и высыпала их в ее коктейль.
Мы с Алексой были связаны втройне: она приходилась мне и подругой, и коллегой, и соседкой по комнате. У заботливых перуанских матерей были связи по всему миру. Когда я решила переехать в Нью-Йорк, мама впала в режим паники и принялась обзванивать всех моих tías [3], чтобы узнать, нет ли у них на примете кого-то, с кем я могла бы пожить. Оказалось, что у подруги моей тетушки, отправлявшей нам домашнюю пасту ахи амарийо [4] из Перу, была племянница, которая тоже переезжала в город. Алекса уже нашла тогда квартиру в Ист-Виллидж, и мы быстро сошлись на почве нашего общего непонимания городской жизни. Из соседства выросла странная, неожиданная дружба. Под конец года мы без раздумий продлили аренду.
Конечно, не обошлось без трудностей. Хотя мы легко поладили, Алекса была моей полной противоположностью. Ей нравились тусовки, ночные клубы и спонтанность. Я же предпочитала проводить вечер пятницы, укутавшись в теплое одеяло, и составляла подробные списки дел.
В Теннесси, где ближайший магазин с Inca Kola [5] находился в двух часах езды от города, было трудно не потерять связь со своими перуанскими корнями. У Алексы в квартире всегда был надежный запас Morochas[6], и она научила меня готовить несколько традиционных блюд, ломо сальтадо [7], например, или пойо ала браса [8].
Не считая квартиры и ресторана, мы с Алексой почти не виделись. Она училась на очном в Новой школе, изучала моду и дизайн и в ресторане только подрабатывала: ей повезло, и Новая школа предоставляла ей финансовую помощь. Мне от Университета Нью-Йорка такой щедрости не досталось. Об очной учебе даже
– Эйден сегодня особенно злобствовал. Мы слегка поругались на семинаре.
Алекса села за стойку, а я положила руки на темную столешницу.
– В смысле?
– Он разнес мой новый текст – а я им так гордилась! Думала, выйдет хорошее начало для рукописи. Ошиблась, очевидно. Мы с ним сцепились у всех на глазах.
– О-о-о, прелюдия. – Она улыбнулась, подцепила вишенку из коктейля и отправила ее себе в рот. – Dime más [9].
Я почувствовала, как вся краснею.
– Да говорю же, все совсем не так. Он просто чудовище. Но только со мной, потому что я люблю романтику. – Я вздохнула. – Просто Саймон – дубль два.
– Саймон был лицемерным уродом.
От мысли о самовлюбленном бывшем у меня по шее пробежали мурашки. Весь прошлый год я старалась о нем забыть.
– Тогда я не вижу между Саймоном и Эйденом особой разницы.
– Саймон не ценил ни тебя, ни твои интересы. Если бы ты на другом языке заговорила, он и бровью бы не повел.
– Вот бы Эйден говорил на другом языке, – пробормотала я.
В этот момент в ресторан зашла парочка. Алекса похлопала по барной стойке.
– Долг зовет, – сказала она. – Не думай ты о нем.
Она ушла, а я принялась расставлять стаканы и бутылки спиртного.
«Убежище» – один из лучших ресторанов в квартале Флэтайрон. От нашей квартиры до него было далековато, конечно, но зато тут отменно платили и давали на чай. По будням здесь собирались небольшие группы завсегдатаев, а по выходным ресторан погружался в абсолютное безумие. Персонал не мог говорить об этом без содрогания, поэтому я наотрез отказывалась работать по выходным, хотя так за один вечер можно было бы заработать, как за целую неделю.
Платить за жилье и учебу было трудно. По вечерам я ужинала бесплатно, на коробке с бакалеей в кладовке ресторана. От степени магистра изящных искусств меня отделяло на несколько лет больше, чем остальных, и меня это злило. Но пускай я и не стала светской львицей Нью-Йорка, как мне хотелось, я жила в
С Саймоном, моим бывшим, я познакомилась в девятом классе. Почти сразу же по уши в него влюбилась – сама до сих пор не понимаю почему. Возможно, дело было в том, что он казался опрятным и был чуть меньшим придурком, чем все остальные пятнадцатилетние мальчики. А может, всему виной были его длинные волосы, которые он расчесывал каждое утро.
Встречаться мы начали только в десятом классе. Он был моим лучшим другом, но после того, как я призналась ему в чувствах, все очень быстро изменилось. Лучший-друг-Саймон внезапно исчез и превратился в бойфренда-Саймона. Я была так рада быть с ним, быть частью Саймона-и-Рози, что позволила себе не обращать внимания на все красные флажки.
Он убедил меня поступить в колледж поближе к дому вместо Барнарда, настаивал, что такая любовь, как у нас, бывает только раз в жизни и за нее стоит держаться. Страшно злился, когда я заводила речь о Нью-Йорке или о своей мечте стать автором. Ему это казалось смехотворным – я должна была либо выбрать практичную карьеру, например, стать учительницей, или просто сидеть дома и растить наших детей. Но я все равно убеждала себя, что это очень романтично – он же хочет создать со мной семью!
Когда мы выпустились, он стал контролировать меня еще больше. Меня это огорчало, но я думала, что все пары ссорятся. У каждого свои предпочтения, все люди разные, только и всего. Но время шло, и Саймон все тянул с предложением, говорил, что еще не уверен.
А потом я наткнулась на статью Иды Абаро под названием «Почему всем стоит читать любовные романы» и вдруг снова обрела уверенность в своем желании писать романтику. В статье красноречиво излагалось, зачем женщины читают о любви и что таким образом они обретают контроль над своей жизнью, избавляясь от роли объекта желания, но сохраняя при этом желанность. Что романтика как жанр стала безопасным местом для «цветных» людей. Как бы тяжело ни приходилось героям любовных романов, в конце их непременно ожидало «долго и счастливо», которое доказывало, что нет безвыходных ситуаций.
Тем же вечером у меня сложился план: поступить в Университет Нью-Йорка и посетить как можно больше семинаров Иды. С тех пор как я окончила колледж, прошло уже несколько лет, а я все не могла найти свое место в жизни и работала в закусочной в родном городке. Это был шаг в верном направлении, и не знаю, то ли звезды сошлись, то ли мне просто повезло, а может, и то и другое, но вскоре после моего двадцать пятого дня рождения меня зачислили на программу магистра изящных искусств.