Кэти Ди – Вне ритма смерти (страница 7)

Только тогда они лениво соизволили обернуться. Девушка первая побледнела, увидев это бледное, застывшее лицо и горящий алый взор. Парень открыл рот, чтобы выдать новую порцию ругани, но слова застряли у него в горле. В воздухе повис густой, удушливый запах страха.

– Кто согласен быть первым? – мой голос стал сухим, как треск ломающихся костей.

Не дожидаясь ответа и не давая им шанса даже вдохнуть для крика, я метнулась вперёд. Пальцы мёртвой хваткой впились в плечи парня, а клыки – острые, как бритвы – вошли в его горло. Он истошно закричал.

Девчонка взвизгнула так, что у меня заложило уши. Она с такой силой отпихнула своего обмякшего парня, что тот едва не сбил с ног, и припустила прочь. Её вопли о помощи беспомощно бились о холодное стекло небоскребов, улетая куда-то ввысь, к равнодушным звездам. Она бежала, спотыкаясь на своих нелепых каблуках, и что-то бессвязно выла, превращаясь в крошечное пятно в конце улицы.

Я сделала всего пару глотков. Ровно столько, чтобы унять этот обжигающий зуд внутри, от которого темнело в глазах. Слишком сладко, слишком много адреналина – человеческая кровь нового века оказалась на вкус как дешевое крепленое вино.

Я с отвращением оттолкнула парня. Он глухо ударился о кирпичную стену и медленно сполз вниз, судорожно прижимая ладонь к рваной ране на шее. Его глаза были круглыми, как два блюдца, полные животного ужаса.

– Иди уже, – бросила я, даже не глядя на него. – Я не собираюсь наслаждаться твоей смертью, не надейся. Сказала же – пить хочу, а не убивать. Орете как ненормальные, тошно слушать.

Я брезгливо вытерла губы тыльной стороной рукава своего теперь уже грязно-серого наряда. Кровь на ткани мгновенно потемнела, становясь почти черной. Не оборачиваясь на хрипы за спиной, я решительно зашагала в глубь подворотни. Прямо передо мной изрыгала тяжелый, вибрирующий бас железная дверь – черный вход в ночной клуб.

Я шагнула в гудящее нутро зала, где воздух был густым от пота и дешевого неона. Вспышки стробоскопов дробили реальность на рваные куски: в одну секунду я видела чье-то смеющееся лицо, в следующую – лишь серый туман. Мои ярко-красные глаза, пылающие голодным огнем, в этом безумии света не вызывали ужаса – люди принимали их за линзы, за часть какого-то изощренного клубного грима.

Я шла напролом, и толпа невольно расступалась, подсознательно чувствуя исходящую от меня угрозу. Мое серое, перепачканное кровью платье и дикий взгляд выбивались из ритма танцующих тел. Но путь мне преградила живая стена – огромный, широкоплечий мужчина в строгом черном костюме. Его массивная фигура заслонила свет, а тяжелый взгляд охранника впился в мое лицо.

– Эй, полегче, красавица. Сегодня здесь не маскарад, – пробасил он, выставляя вперед огромную ладонь. – Ты ошиблась дверью. С таким прикидом иди на тематическую вечеринку, а отсюда вали, пока я добрый.

Я остановилась, медленно поднимая на него глаза, в которых отразилось всё мое презрение к этому новому веку.

Обведя взглядом его нелепый, сковывающий движения костюм и вызывающе улыбнулась.

– Какой странный на тебе наряд. А теперь так принято? – я кивнула в сторону танцовщиц на узких балконах, чьи тела прикрывали лишь полоски блестящей ткани. – Или сейчас в моде ходить почти голыми?

Охранник лишь утробно хохотнул, оглядывая мой серый наряд.

– Ты что, малявка, ночных клубов никогда не видела? – он издевательски сощурился. – Из какой ты дыры вылезла в таком тряпье? У нас тут приличные люди отдыхают, а не нищие из деревень.

Я почувствовала, как под кожей закипает холодная ярость.

– Полегче, парень, – я подняла тонкий палец, указывая на него. – Эта девушка не виновата, что её эпоха оставила ей только это. И она уж точно не «беднячка».

Но он не унимался. Его смех, громкий и пустой, резал слух сильнее, чем этот грохочущий бас колонок.

– Вали отсюда, оборванка! Это элитное заведение, тебе тут даже за вход не расплатиться.

В этот миг реальность треснула. Жажда, дремавшая на дне моего нового сознания, вспыхнула сверхновой. Музыка в голове превратилась в удары молота, вышибая остатки человеческого сострадания. Я не просто шагнула к нему – я исчезла и возникла вплотную, впиваясь в его холеное, пахнущее дорогим одеколоном горло.

Зал взорвался криками. Вспышки стробоскопов превратили панику в кошмарное немое кино: люди в ужасе бросали стаканы, спотыкались, давили друг друга, стремясь к выходу. Я пила жадно, чувствуя, как сила этого огромного тела перетекает в меня. Его кровь была густой, горячей, с привкусом власти.

Я с силой оттолкнула его тушу, и он рухнул на барную стойку, сбивая стройные ряды бутылок. Стекло с дребезгом осыпалось на пол. Я медленно выпрямилась, чувствуя, как алое пламя в моих глазах выжигает всё вокруг.

– Твоя кровь… определенно лучше той, из подворотни, – я слизнула багровую каплю с клыка, глядя на пустеющий зал. – Но всё равно что-то не то. В ней нет того, что я хочу.

Парень, еще секунду назад считавший себя хозяином этой «элитной» жизни, замер. Его холеное лицо побледнело, став почти одного цвета с моими руками, а в расширенных зрачках отразился мой алый оскал. Увидев мои окровавленные клыки, он издал звук, больше похожий на визг перепуганного животного, чем на голос взрослого мужчины.

Забыв о своей гордости и дорогом костюме, он рванул к выходу, спотыкаясь о перевернутые стулья. Его панический ор тонул в грохоте басов, но я слышала, как бешено колотилось его сердце – трусливый, неровный ритм.

Я стояла посреди пустеющего танцпола, и на моих губах играла холодная, чужая усмешка.

Обведя взглядом опустевший зал, где в свете замирающих стробоскопов валялись брошенные сумочки, блестящие туфли и осколки дорогих бокалов. Я посмотрела на свое отражение в панорамном зеркале за барной стойкой: грязный подол, запекшаяся кровь на сером платье, выбившиеся черные пряди.

– Ты прав, боров, – прошептала я, вспоминая слова сбежавшего охранника. – Это тряпьё действительно выглядит ужасно. Даже в подземельях отца я выглядела достойнее.

Во мне проснулось забытое чувство – не жажда крови, а жажда соответствия. Если этот мир стал таким ярким, колючим и быстрым, я не могла оставаться пыльным призраком из прошлого.

****

Неделя в мегаполисе пронеслась как смазанный неоновый кадр. Я научилась пользоваться их «пластиковыми деньгами», сменила кружева на ледяной шелк и кожу, а мои волосы теперь пахли не полевыми цветами, а дорогим химическим парфюмом. Я выглядела как ожившее божество с обложки глянца, но внутри… внутри разрасталась пугающая пустота. Всё, что так восхищало меня в первые часы – огни, скорость, бесконечный шум, – наскучило мне до зубовного скрежета. Стоило мне разобраться, как работает очередная «умная» игрушка людей, как интерес к ней исчезал через минуту.

Но хуже всего было другое. Моё сердце.

Оно молчало. В прошлой жизни, даже будучи вампиром, я чувствовала его трепет при виде рассвета или улыбки Изаниса. Сейчас в груди была лишь холодная, неподвижная скала.

– И это всё? – прошептала я своему отражению в панорамном окне пентхауса, который я «одолжила» у одного испуганного банкира. – Ради этого ты вырвал меня из небытия? Чтобы я стала деталью в этом стальном механизме?

Я смотрела на город, который никогда не спит, и понимала: люди вокруг меня – такие же мертвые, как и я. Они бегут по кругу, едят, спят и смотрят в свои экраны, не замечая неба. В их жизни было столько же смысла, сколько в моем новом гардеробе.

Жажда крови утолялась быстро, но жажда жизни оставалась нестерпимой. Мои ярко-красные глаза теперь видели мир слишком четко, слишком цинично. В этом веке не было места для ромашек в волосах, а без них я была просто красивым, очень опасным трупом.

В какой-то момент я поймала себя на том, что просто стою посреди гостиной и уже час смотрю в одну точку. Депрессия бессмертных – самая тяжелая болезнь.

– Изанис… – позвала я в пустоту. – Ты совершил ошибку.

Глава 4

Двадцать пять лет назад …

Глубоко в вековых лесах, где туман никогда не рассеивается полностью, затаилось поместье Обели́ск Света.

Со стороны оно казалось лишь величественным памятником готике, но за коваными воротами скрывалась бездушная высокотехнологичная цитадель. Здесь древние сводчатые залы бесшовно переходили в стерильные лабораторные отсеки. На стенах, вместо полотен старых мастеров, в холодном свете ламп поблескивали коллекции хирургически точного серебряного оружия, а в стеклянных колбах с формалином пульсировали, словно всё ещё помня ужас, заспиртованные сердца великих вампиров. Воздух в коридорах был тяжелым, пропитанным едким озоном, терпкой вербеной и неистребимым, застарелым запахом предсмертной муки.

В самом сердце этого ледяного, технологичного совершенства безраздельно властвовал Дэвид Корн – человек с расчетливым умом стратега и пылающей, темной душой фанатика. Его ненависть к вампирам давно переросла в нездоровую, глубокую одержимость. Он изучал их не как врагов, а как совершенные биологические машины, совершившие фатальную ошибку в коде. Дэвид был непоколебим в своей вере: чтобы окончательно стереть монстра с лица земли, недостаточно молитв или серебра. Нужно сотворить нечто, стоящее выше в пищевой цепочке – существо, обладающее мощью древнего хищника, но свободное от его главной слабости: проклятия вечной ночи и жажды крови. Ему не нужен был верный солдат или послушный исполнитель; его целью было создание живого идеала, венца биологического триумфа, перед которым падут ниц и люди, и чудовища.