Кэти Ди – Капитан моего кошмара (страница 2)

— Ну что ты встала? Проходи давай, — мама быстро подошла ко мне и, взяв за плечи, буквально подтолкнула к столу, усаживая на стул. — Лика у нас немного стеснительная, но это только поначалу.

Я вцепилась пальцами в край своей школьной юбки, стараясь не смотреть Павлу в глаза.

— Ничего, это понятно, — Павел сел напротив, сложив руки в замок. — Перемены всегда пугают. Но, Лика, я хочу, чтобы ты знала: в моём доме тебя никто не обидит. Я уже рассказал сыну, что вы переезжаете.

Я резко вскинула голову, переводя ошарашенный взгляд с Павла на мать.

— Какой еще переезд? — я почувствовала, как горло сдавило спазмом, а голос предательски сорвался на крик. — Мам, одиннадцатый класс! Экзамены, аттестат... Игр... — я вовремя прикусила язык, едва не выдав свой главный секрет. — Я никуда не поеду. Почему нельзя просто подождать до выпускного? Ты рушишь всё, что у меня есть!

Я вскочила так резко, что стул с грохотом отлетел назад. Мама замерла, пораженная тем, как быстро моя привычная робость сменилась неистовой яростью, а Павел продолжал молча наблюдать за этой сценой.

— Я остаюсь здесь, ясно? Тут вся моя жизнь: друзья, школа и… папа. Здесь всё напоминает о нём! — горячая слеза обожгла щеку. — Езжай сама, если хочешь. Я уже не маленькая, справлюсь. Будешь звонить по выходным.

Мама лишь печально смотрела на меня, а Павел в это время собственнически сжимал её ладонь, будто напоминая, что теперь он — её главная опора.

— Малышка, я понимаю твою обиду, — мягко начала мама, и от этого ласкового тона мне захотелось зажать уши. — Но я уверена, что ты быстро найдешь друзей в новой школе. Ты ведь у меня такая общительная, привыкнешь за пару недель. И оценки у тебя отличные — я не сомневаюсь, что ты блестяще сдашь экзамены и там.

Я посмотрела на них — таких счастливых, таких «правильных» — и почувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось. Гнев улетучился, оставив после себя лишь пустоту.

— Почему никто и никогда не спрашивает моего мнения? — тихо спросила я. Мой голос больше не дрожал, он звучал бесцветно.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и вышла, оставив их одних в этой уютной комнате, которая внезапно стала для меня чужой. Какой смысл рвать горло и что-то доказывать, если всё уже решили за моей спиной?

Всю неделю я напоминала саму себя лишь отдаленно — бледная тень, скользящая по коридорам когда-то уютного дома. Каждый раз, когда мама заводила свою привычную «шарманку» о том, какие коробки купить и что взять в первую очередь, я просто механически кивала. Мои пальцы мелко дрожали, и я спешила спрятать их в карманы худи или поскорее ускользнуть в свою комнату, пока она не заметила эту трещину в моей броне. Завтра мой мир официально разлетится на мелкие осколки. Я окажусь в чужом, холодном городе, в доме Павла — человека, который для мамы стал «спасением», а для меня оставался абсолютно чужим.

Прощание с Дашкой после уроков вышло скомканным, словно мы обе боялись, что если заговорим всерьез, то просто не сможем разойтись. Мы стояли у школьных ворот, вдыхая запах мокрого асфальта, и давали пустые обещания: созваниваться каждый вечер, слать кружочки в Телеграме, не заводить новых «лучших» подруг. Но в глубине души обе понимали, как беспощадно километры и новые лица съедают даже самую крепкую дружбу.

Вернувшись, я принялась за свой «чемодан памяти». Я паковала его с какой-то пугающей, маниакальной тщательностью. В ход шли старые билеты в кино, папины подарки и, конечно, его главная гордость — тяжелый футбольный кубок с золотым мячом. Когда я брала его в руки, мне казалось, что я всё еще чувствую тепло папиных ладоней. Мама разрешила не забирать всё сразу, оставив часть вещей в шкафах.

— Мы ведь будем возвращаться сюда на праздники, Ли, — мягко говорила она, искренне веря в свои слова.

Я не спорила. Но я точно знала: этот дом — всё, что у меня осталось от настоящей меня. И как только я получу аттестат, он станет моей единственной конечной целью.

Утро началось с шума. Павел пригнал целую «Газель» с профессиональными грузчиками, которые деловито таскали наши коробки. Глядя на это, я чувствовала, как нас выкорчевывают отсюда с корнем, не оставляя шанса прижиться обратно. Когда сам Павел, сияя от предвкушения новой жизни, галантно распахнул передо мной дверь своего люксового внедорожника, я лишь едва слышно буркнула «спасибо».

Едва оказавшись на заднем сиденье, я забаррикадировалась от их невыносимого счастья огромными наушниками. Пока они на передних сиденьях увлеченно ворковали о цвете салфеток для свадьбы и каком-то особенном креме для обуви, я яростно строчила Дашке сообщения, полные боли и сарказма. А когда слова закончились, достала блокнот. Карандаш с хрустом впивался в бумагу, оставляя рваные, хаотичные линии. Это был мой единственный способ не закричать и не сойти с ума, глядя в окно на то, как сумерки медленно стирают дорогу к моему прошлому.

Из кокона музыки и бесконечных линий в блокноте меня вырвали уже на пороге нового дома. Не успела я опомниться, как дверь внедорожника распахнулась. Передо мной стоял мужчина в безупречном черном костюме с вызывающе красной бабочкой. Он галантно протянул руку, будто я была как минимум принцессой, прибывшей на бал.

Я же в этот момент чувствовала себя неуклюжим бревном. Смущенно вложив свою ладонь в его, я буквально выкорчевала себя из глубокого кожаного кресла. Уверена, зрелище было то еще. Мои любимые, изрядно поношенные джинсы в обтяжку и безразмерное, растянутое худи превращали меня в бродяжку, случайно затесавшуюся в высшее общество.

Мама, вышедшая с другой стороны, выглядела как истинная леди в своем строгом, идеально сидящем платье. Рядом с Павлом они составляли идеальную пару с обложки журнала о «красивой жизни». На их фоне я казалась попрошайкой, которую подобрали у обочины из жалости.

Внутри кольнуло, но я тут же подавила это чувство. Ну и пусть. Главное, что я не пытаюсь казаться кем-то другим. В моем гардеробе есть и юбки, и летящие платья, но сегодня мой выбор был осознанным. Этот нелепый, мешковатый наряд был моим манифестом, моим безмолвным криком о грусти, который никто из них не захотел услышать.

Я смотрела на этот красивый особняк, и внутри всё болезненно сжималось. Это было жуткое, почти нереальное дежавю. Именно такой дом когда-то показывал мне отец, тыча пальцем в глянцевую страницу журнала.

💭 «Как только всё получится, у нас будет такой же, моя маленькая Ли», — шептал он, и я до сих пор помнила его нежную улыбку и тот блеск в глазах.

Глаза мгновенно застлала пелена слез, но я резко смахнула её рукавом худи. «Что это, Лика? Соберись. Не время раскисать», — приказала я самой себе.

Я шла за мамой и Павлом след в след, вцепившись в ручку своего чемодана так, будто в нем была вся моя жизнь. А по сути, так оно и было. Это был мой «чемодан тайн», мой личный алтарь памяти, который я не доверила бы ни одному услужливому парню с бабочкой.

Но стоило мне переступить порог, как пространство вокруг словно наэлектризовалось. Я почувствовала чужой взгляд еще до того, как подняла голову.

На галерее второго этажа, опершись на резные перила, стоял парень. Он не просто смотрел — он в упор таращился на нас, и в его взгляде не было ни капли гостеприимства. Скрестив руки на груди, он рассматривал нашу процессию с таким нескрываемым недовольством, будто мы были наглыми захватчиками, посягнувшими на его территорию.

Его светлая рубашка была небрежно расстегнута у ворота, а во всем облике сквозила холодная надменность. Наши глаза встретились, и я кожей почувствовала ледяную волну презрения. Он явно не собирался играть в «счастливую новую семью».

Данил поднял мяч с пола и запихнул её под подмышку, и не спешил спускаться. Он замер на верхней ступени, словно парил над нами, и во взгляде его было столько нескрываемого презрения, что воздух в холле мгновенно остыл на несколько градусов. Школьная рубашка с небрежно расстегнутым воротником, расслабленная поза и глаза — два осколка чистого, абсолютно мертвого льда.

— Вот и наши дамы, — Павел попытался разрядить обстановку улыбкой, но его сын даже не шелохнулся.

— Значит, это они займут гостевые спальни? — голос Данила хлестнул по нервам, как удар хлыста. — Надеюсь, вы здесь проездом и не планируете задерживаться?

Я видела, как мама вздрогнула, а Павел недовольно свел брови к переносице, но сама лишь равнодушно опустила взгляд на свой потрепанный чемодан. Единственное, что меня сейчас волновало — когда мне наконец покажут мою комнату. Его гонор, его колючие слова и эта демонстративная враждебность не задевали меня. Напротив, я его понимала. Если бы кто-то чужой вот так бесцеремонно вторгся в мой дом, заявляя права на мою жизнь, я бы тоже выставила иглы.

— Данил, проводи сестру и покажи ей комнату, — скомандовал Павел. Голос его звучал твердо, но в нем слышалось нарастающее раздражение.

Данил лишь издевательски фыркнул, даже не шелохнувшись.

— Никакая она мне не сестра, — отрезал он, и в его голосе сквозила почти физическая неприязнь. — Дом огромный, сама найдет. Не маленькая.

Павел смерил сына таким яростным взглядом, что воздух, казалось, затрещал от напряжения. Секундная дуэль глаз — и Данил нехотя сдался, хотя в каждом его движении читалось сопротивление.