Кэти Ди – Капитан моего кошмара (страница 3)

— Следующая за моей, — бросил он, небрежно ткнув пальцем в сторону коридора, и демонстративно скрестил руки на груди.

Я начала медленно подниматься по лестнице, до боли в пальцах сжимая ручку чемодана. Вес моих «тайн» казался сейчас неподъемным. Остановившись на верхней ступени, прямо напротив него, я обвела взглядом череду одинаковых дверей.

— И какая из них твоя? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально бесцветно.

Данил не ответил сразу. Он медленно, почти брезгливо окинул меня взглядом — от пыльных кед до макушки. В этом осмотре не было интереса, только холодная оценка чего-то некачественного и дешевого. Затем он резко развернулся и зашагал вглубь коридора. Я потащилась следом, чувствуя себя лишней деталью в этом безупречном интерьере.

Но судьба, видимо, решила, что на сегодня унижений недостаточно. Раздался резкий хруст, и одно из колес моего старого чемодана, не выдержав веса папиного кубка и моей прошлой жизни, отлетело в сторону. С негромким стуком оно покатилось по ковровой дорожке и замерло прямо у ног Данила.

— Дрянь... — выругалась я себе под нос, чувствуя, как щеки обжигает румянец.

Данил остановился. Он медленно повернулся и посмотрел сначала на колесо, потом на меня. Этот взгляд был пропитан такой смесью превосходства и отвращения, что мне захотелось провалиться сквозь этот дорогой мраморный пол. Я поспешно подхватила тяжеленный чемодан на руки, прижимая его к себе, как щит.

Данил снова фыркнул, ничего не сказав, и просто поплелся дальше, оставив меня одну справляться с моей маленькой катастрофой в его идеальном мире.

Я пыхтела изо всех сил, но коридор, казалось, становился только длиннее с каждым шагом. Чемодан без одного колеса стал неподъемным, он больно бился о ноги, выматывая меня окончательно.

— Извини, — выдохнула я, едва переводя дух. — Может, уже покажешь комнату? Или ты специально ведешь меня кругами?

Я была на грани того, чтобы просто бросить вещи прямо посреди коридора. В этот момент Данил резко, порывисто обернулся. Не говоря ни слова, он вырвал чемодан из моих ослабевших рук. Его движения были резкими, злыми. Он распахнул ближайшую дверь, вошел внутрь и с грохотом швырнул мой багаж на пол.

— Эй! Ты что творишь?! — вскрикнула я, бросаясь к чемодану.

Сердце забилось где-то в горле. Я судорожно рванула молнию, боясь увидеть самое страшное. И предчувствие не обмануло. Пытаясь нащупать папины вещи, я почувствовала резкую, обжигающую боль. Тонкий осколок стекла впился в ладонь.

Среди одежды лежала разбитая рамка. С фотографии на меня смотрел отец — его лицо теперь было рассечено трещинами, как и моя жизнь.

— Вот же ты кретин... — прошипела я сквозь зубы.

Я принялась лихорадочно собирать осколки, не замечая ничего вокруг. К глазам подступили предательские слезы, мешая видеть, но я упорно их смаргивала. Я не хотела, не имела права плакать при нем. Спрятав порезанную руку в широкий рукав худи, я не успела заметить, как несколько алых капель сорвались вниз, пачкая рамку и дорогой ворс ковра. В ту секунду я ненавидела его всем сердцем.

Чужая кровь

Данил

Отец называл это «новым началом», а я называл это вторжением. Когда в холле появилась эта девчонка в растянутом худи, похожая на промокшего уличного котенка, мне захотелось просто закрыть глаза и дождаться, когда этот морок исчезнет. Она не вписывалась в наши идеальные стены. Она была шумом, которого я не заказывал.

Когда я швырнул её чемодан на пол, я хотел лишь одного — чтобы она поняла: здесь ей не рады. Здесь нет места для её старого барахла. Но звук разбитого стекла прозвучал в тишине комнаты слишком громко. Слишком окончательно.

Я ждал, что она закричит. Начнет качать права, побежит жаловаться отцу. Но она просто рухнула на колени перед своим чемоданом.

— Вот же ты кретин... — прошипела она.

Голос у неё не дрожал, он был пропитан такой ненавистью, что я невольно замер в дверях. Она собирала осколки голыми руками, лихорадочно, словно пыталась спасти что-то жизненно важное. А потом я увидел это.

Ярко-красные капли сорвались с её пальцев и упали прямо на светлый ковер. А потом — на старую, треснувшую фотографию. Она быстро спрятала руку в рукав, но было поздно. Запах крови — едва уловимый, металлический — мгновенно заполнил пространство между нами.

В груди неприятно кольнуло. Знакомое жжение под ребрами. Я думал, что прикончил это чувство еще четыре года назад, когда в доме внезапно стало слишком тихо. Мамаша не просто ушла — она выжгла всё за собой. Помню звон разбитого фарфора и её крики о том, как мы ей осточертели. Она прыгнула в машину к очередному "принцу", оставив нас разгребать осколки. Терпеть не могу слезы. Презираю слабость в любом её проявлении. Но больше всего я ненавидел себя за возникшее на долю секунды желание: подойти и вырвать эти проклятые осколки из её пальцев, пока она не разделала ладонь окончательно.

Я тут же раздавил эту мысль. Перебьется. Ни помощи, ни утешения она от меня не получит — я не нанимался в спасатели. Она здесь чужая, и я не намерен разыгрывать спектакль про «братика и сестренку». Отец притащил их в наш дом, вот пусть сам и разгребает последствия своего выбора. Я резко развернулся и вышел, поставив жирную точку грохотом захлопнувшейся дверь.

Я замер в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Из-за закрытой двери донесся едва слышный, надрывный всхлип. Она что, серьезно? Рыдает из-за какой-то дешевой рамки? Или ей действительно настолько больно? Я всегда питал органическую неприязнь к женским слезам — эти «истерики» всегда казались мне способом манипуляции, чем-то, что нарушает мой покой.

«Но ведь стекло разбилось из-за того, что ты швырнул чемодан», — услужливо напомнил внутренний голос.

Ну и что? Я же не знал, что она везет там фамильный хрусталь.

— Зараза! — выругался я, тряхнув головой, чтобы выгнать из мыслей образ её окровавленной ладони.

Резко развернувшись, я зашел в свою комнату и рванул дверцу аптечки. Бинт, вата — я хватал всё это с какой-то злой поспешностью. Вернувшись к ней, я даже не постучал. Она всё так же сидела на полу, сгорбившись, и продолжала собирать проклятые осколки, размазывая слезы по лицу грязными пальцами. Я подошел вплотную и швырнул аптечку прямо ей под нос.

— На, — мой голос прозвучал как сухой треск. — Только попробуй тут всё заляпать своей кровью. Ковер дорогой.

Она подняла на меня взгляд, и я невольно затаил дыхание. Почему у неё такие огромные глаза? Мокрые, полные какой-то немой ярости и растерянности одновременно. Этот взгляд не просто обжигал — он выжигал всё внутри, добираясь до самых потайных углов моей души, куда я давно никого не пускал. Я не стал ждать благодарности или ответа. Просто развернулся и почти выбежал из комнаты, чувствуя, как сердце бьется о ребра в каком-то ненормальном ритме.

Идея спуститься на ужин казалась мне верхом мазохизма, и я уже был готов запереться изнутри, но отец превзошел сам себя. Обычно наше общение сводится к дежурным кивкам в коридоре — он даже не в курсе, на каком факультете я собираюсь учиться. А тут он сам удостоил мою комнату визитом.

Я надеялся услышать что-то дельное, ну или хотя бы искреннее, но нет. В арсенале отца не осталось ничего, кроме угроз. На кону стояли моя карта и свобода передвижения. А самое главное футбол. Условие было простым до тошноты: я должен превратиться в «услужливого сына», которого внезапно всё устраивает. Улыбаться мачехе, поддерживать светскую беседу и — самое дикое — помогать этой девчонке адаптироваться.

Внутри всё кипело. Я не собирался плясать под его дудку и играть роль в этом приторном спектакле. Однако на весах лежала вечеринка у Олега в эти выходные — единственное событие, которое могло спасти меня от удушающей атмосферы этого дома. Ради этого пропуска в нормальную жизнь я был готов на сделку с дьяволом.

Я нехотя сполз с кровати и поплелся вниз. Аппетит отсутствовал напрочь, в горле стоял ком, а перед глазами всё еще маячил образ Лики, рыдающей над осколками.

В столовой уже горели свечи — отец обожал этот дешевый пафос, превращая обычный прием пищи в театральную постановку. Мачеха о чем-то восторженно щебетала, а Лика сидела по левую руку от отца, мертвой хваткой вцепившись в стакан с водой. Вместо безразмерного худи на ней теперь было легкое платье, и я тут же заметил на её ладони белый край бинта. Она старательно прятала руку под стол, словно это была какая-то постыдная улика.

Я молча опустился на стул напротив. Тяжелое, почти осязаемое молчание повисло в воздухе, перебивая аромат изысканного жаркого, от которого у меня сводило челюсть.

— Ну, как дела, Лика? Комната тебя устраивает? — бодро поинтересовался отец. Он перевел взгляд с неё на меня, и в этом жесте читался четкий приказ: «Включайся, изображай гостеприимство».

Она подняла глаза, и я снова почувствовал этот жгучий ожог.

— Да, спасибо, — тихо ответила она. — Всё просто чудесно. Правда, я ожидала, что комната будет... чуть меньше.

На её щеках проступил странный румянец — то ли смущение, то ли ей внезапно стало невыносимо жарко. Я мельком огляделся: на кухне было прохладно, кондиционеры работали исправно. Значит, дело не в температуре.

Конец ознакомительного фрагмента.