Кэт Уинтерс – Во власти черных птиц (страница 63)

У меня болела голова. Я терла свои измученные глаза и пыталась вызвать к жизни истинное название.

РОМ ПОТИС.

Прежде чем сон закончился, я его увидела – ясно и отчетливо.

ПОСМОТРИ

Я проснулась в каком-то неосвещенном углу больницы. Моя голова была обмотана промокшими от пота бинтами, и что-то неприятно стягивало большой палец правой ноги. Пот пропитал и прилипшую к моему телу больничную сорочку. Во рту стоял неприятный кислый привкус. С невероятным усилием я приподняла голову, чтобы взглянуть на свои ноги, и обнаружила у себя на пальце бирку смерти.

– Боже милостивый! Она все еще борется за жизнь. – Коренастая медсестра, которая ухаживала за мной после удара молнией, вразвалку подошла ко мне. Ее серо-синие глаза светились над маской.

– Тебя ударила молния, ты получила почти смертельное сотрясение мозга, тебя целую неделю терзал грипп, а ты хлопаешь глазенками, как растерянный новорожденный. Хотелось бы мне, чтобы у всех моих пациентов была такая мощная воля к жизни, как у тебя.

Я смотрела на женщину, открыв рот.

– У меня был грипп?

– Еще какой. – Она положила свой планшет на кровать возле меня и прижала к моему лбу прохладную ладонь. – Когда тебя сюда привезли с травмой головы, у тебя была температура выше сорока градусов и развилось тяжелое воспаление легких. Приходили следователи. Хотели с тобой побеседовать, но я сказала им, что если они желают с тобой поболтать, им придется обратиться к медиуму-спиритуалисту.

Я пошевелила пальцами на ноге, пытаясь унять зуд.

– Это у меня там трупная бирка?

– Ага. Так и думала, что стоит мне ее привязать, как тебе обязательно захочется доказать, что я снова ошиблась. – Она подошла к изножью кровати и развязала шнурок. – И, кажется, это сработало.

– Сколько я здесь уже нахожусь?

– Дай подумать. Сегодня воскресенье, десятое ноября… – Она перелистала свой планшет. – Ты поступила четвертого ноября. С тех пор кайзер Вильгельм отрекся от престола и сбежал в Голландию.

– Правда? Война закончилась?

– Еще нет, но мы все надеемся, что это скоро произойдет. Очень скоро.

Она извлекла из своего белого кармана градусник и хорошенько его встряхнула.

– Кто-нибудь принес мою черную докторскую сумку? – спросила я. – Я оставила ее в красном автомобиле перед одним домом на Коронадо.

– Она стоит прямо под твоей кроватью.

– Мне нужно посмотреть на одну фотографию, которая в ней лежит.

– Тебе нужно вначале измерить температуру.

– Пожалуйста, подайте мне мою…

Я не успела произнести больше ни слова, потому что она сунула мне в рот маленькую стеклянную трубку. Из-за термометра у меня зачесались щеки, и мне очень хотелось вытолкнуть его языком, но мне была нужна ее помощь.

Она засекла время на своих наручных часах, и после невыносимо долгого ожидания, продлившегося, как мне показалось, не меньше часа, она извлекла градусник из моего рта.

– Тридцать семь. – Ее глаза увлажнились. – Поздравляю, мой маленький боец. Ты побеждаешь этот печально известный испанский грипп.

Я попыталась сесть.

– А теперь можно мне мою сумку?

– Ложись, ложись, ты еще не совсем выздоровела. – Держа за плечи, она уложила меня обратно на койку. – Я достану то, что тебе нужно, но потом тебе будет нужно отдыхать, есть и пить, чтобы мы смогли отпустить тебя домой. И вообще, откуда у тебя докторская сумка?

– Моя мама была врачом.

– Твоя мама врач? – Она присвистнула. – Тогда понятно, в кого ты такая бойкая, детка.

Я услышала щелчок замка под кроватью и сглотнула в предвкушении.

– Я вижу хорошенькую бабочку…

– Нет, другое фото. С молнией.

– Держи. – Она положила фотографию Стивена мне на живот. – Ой-ой-ой, какая красота! Должно быть, это снято очень талантливым фотографом.

– Да, очень.

Я провела пальцами вниз по расколотой рамке к надписи под снимком. Это были именно те слова, которые я помнила. Надпись под более старым, стертым названием, гласила:

РОМПОТИС.

ПОСМОТРИ. Вовсе не название.

Просьба.

Сестра похлопала меня по колену.

– Ну хорошо. Я пойду посмотрю, как там другие пациенты, а потом принесу тебе бульон и попрошу доктора, чтобы он послушал твои легкие и осмотрел голову. Никуда не уходи.

Она усмехнулась и ушла, бесшумно ступая мягкими подошвами туфель.

Я отогнула бумагу под фотографией и увидела блеск золотого ключа… и записку, написанную на этой картонке великолепным почерком Стивена.

29 апреля, 1918 года

Моя дорогая Мэри Шелли!

Мой рассудок продолжает проигрывать вчерашние события, и каждый раз все заканчивается иначе, без появления Джулиуса, который все нам испортил. Вчерашнее утро представляется мне неоконченным произведением искусства – прерванным и испорченным. Если бы у меня было еще хотя бы пять минут, я бы целовал тебя до боли в губах и сказал бы, что любил тебя с той самой минуты, когда ты починила мою камеру на ступенях церкви, когда мы были совсем еще детьми.

Даже когда кажется, что происходит что-то ужасное, ты всегда поддерживаешь меня, Шелл, если не лично, то своими письмами. Даже в самые мрачные моменты моей жизни ты всегда напоминала мне, что на самом деле жизнь чертовски интересная штука (прости, не подберу слов, чтоб это выразить). И сражаться в этой войне стоит хотя бы уже за то, чтобы люди вроде тебя имели возможность мечтать и воплощать свои мечты в реальность.

Эта фотография, мой подарок тебе, – маленькая компенсация за то, что ты терпимо относишься к играм моего брата в привидения, и за то, что благодаря тебе я буду выполнять воинский долг со спокойной душой. Я сфотографировал грозу из окна моей спальни прошлой зимой. Рискну предположить, что ты была бы в восторге от зрелища молний, вонзающихся в Тихий океан. Жаль, что тебя тогда не было рядом со мной.

Ты также найдешь здесь ключ от сейфа на главпочтамте Сан-Диего. Номер ячейки и адрес моей полевой почты я написал ниже. К сожалению, не успеваю лично отнести эту посылку на почту. Мне пришло в голову передать этот ключ тебе, когда я одевался сегодня утром, готовясь покинуть дом. Я надеюсь, что мама отправит ее прежде, чем вмешается Джулиус, а ты разгадаешь эту анаграмму так же искусно, как у тебя это получилось с фото «Тело». Обычное письмо, попав в руки Джулиуса, скорее всего, просто исчезло бы.

Пожалуйста, забери содержимое ячейки и поступи с ним, как сама сочтешь нужным. Я не захотел рисковать, вписывая его в завещание или оставив дома. Джулиус до него все равно добрался бы. У мамы есть экземпляры ее любимых фотографий, но все негативы – в ячейке. Ты можешь оставить фотографии себе или продать их, если сможешь. Но ни в коем случае не делись доходами от них с моим братом.

Если меня убьют во Франции, возможно, ты сможешь показывать мои работы людям как доказательство того, что я когда-то был в этом мире. Трудно представить себе, что я исчезну, не оставив ни малейших свидетельств своего существования. Моя благодарность тебе не будет иметь границ.

Спасибо, что ты вернулась в мою жизнь прежде, чем я отправился в неизвестность. Я тебя никогда не забуду, Мэри Шелли Блэк.

Любящий тебя Стивен

P. S. Пусть тебя никогда не беспокоит, что думают о тебе парни, которые не ценят своеобразие. Они идиоты.

Глава 31. Мэри Шелли Блэк

Доктор подписал мои документы на выписку в тот же день, когда окончилась война: 11 ноября 1918 года.

Где-то в городе свистели и взрывались фейерверки, и, увидев, что я вздрагиваю от этих резких звуков, медсестры рассказали мне, что немецкая делегация подписала договор о перемирии, чтобы положить конец войне. Далекие битвы больше не будут похищать разум и жизни наших мальчиков и мужчин, хороня их в темном чреве окопов. Черным воронам придется искать себе поживу в другом месте.

На протяжении последних суток перед выпиской меня терзали пересоленным супом, а также прикосновением холодных пальцев и стетоскопа, которыми тыкали мне в голову и грудь, а также обследованием глаз и ментального здоровья. А затем чопорные следователи в темных костюмах выспрашивали у меня все о Джулиусе и мистере Дарнинге. Они сообщили, что Грант и Грейси поделились с ними информацией о местонахождении Джулиуса в ночь смерти Стивена. Однако офицеры также предупредили меня, что состоится суд, который способен вскрыть настоящий кошмар.

– В процессе обысков в фотостудиях обоих парней мы обнаружили ужасные фотографии, – произнес детектив постарше, в голосе которого не слышалось даже намека на сочувствие. – То, что вам предстоит увидеть и услышать, способно повергнуть шестнадцатилетнюю девочку в шок. Боюсь, эти поистине жуткие вещи не для нежных девичьих глаз и ушей.

– О, какие же вы глупенькие и наивные мужчины! – Я устало покачала головой, искренне сочувствуя их неосведомленности. – Совершенно очевидно, что вы не были шестнадцатилетней девочкой осенью 1918 года.

С головой, обернутой бинтами, на ногах, подкашивающихся от долгого бездействия, я брела со своей черной сумкой между дрожащими и сипящими телами к выходу из больницы. Резкий сладкий запах шампанского, на радостях откупоренного врачами, смешивался со зловонием лихорадки, колышущимся над койками вокруг меня. У меня сжималось сердце при виде того, как страдают эти люди, несмотря на то что кошмар заканчивался.

– Выздоравливайте, – говорила я им, идя по белым коридорам. – Пожалуйста, выздоравливайте. Война закончилась. Ее больше нет. Не упустите возможности порадоваться. Боритесь.