Кэт Уинтерс – История ворона (страница 49)
Платье на спине рвется.
С моих губ срывается крик. Я напугана и совершенно не понимаю, что происходит.
– Не пугайся, моя Девочка-Ворон, – говорит Морелла, которая прячется где-то поблизости, и через мгновение во мраке зажигается фонарь.
Я упираюсь лбом в половицы и сдавленно рычу. Зубы у меня громко и болезненно стучат, и я покрепче их стискиваю. Мне не хватает воздуха. Боль только усиливается. Незримые кулаки колотят меня с такой яростью, что в ушах звенит. Я встаю на четвереньки и выгибаю спину дугой. Меня так сильно колотит, что пол подо мной содрогается и скрипит.
Мне остается только одно: стонать от боли и молить небеса о скоропостижной кончине, но в ту секунду, когда мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, спину мне словно распарывает острое лезвие, и боль тут же стихает. Позади меня в воздух что-то взметается.
Обессиленная, вся в испарине, окончательно сбитая с толку, я падаю на живот. Меня тут же накрывает одеяло из перьев.
Морелла склоняется ко мне. Свет ее фонаря ударяет в мои закрытые веки.
– Линор! – восклицает она так восторженно, что любопытство пересиливает усталость, и я открываю глаза. – В жизни не видела таких великолепных перьев! – Она кивает своей пернатой головой, указывая куда-то мне за спину, а потом помогает мне сесть, несмотря на мою слабость.
Я оборачиваюсь и распахиваю рот от изумления, заметив свою тень на стене – на ней темнеет привычный силуэт девушки с безволосой головой, вот только теперь из спины у нее растет пара крыльев!
Мощных, прекрасных крыльев, поблескивающих в бархатистом ночном свете.
Глава 46
Эдгар
Туманным декабрьским утром мы с отцом отправляемся в бухгалтерию фирмы «Эллис и Аллан». Колесо отцовского экипажа после нашего возвращения из Шарлоттсвилля нуждается в починке, так что нам приходится пересечь девять кварталов пешком, у всех на виду. По пути отец оживленно расписывает, какую жизнь он мне уготовил.
На каждом выдохе с наших губ слетает густой пар и клубится перед нами, будто мы курим трубки.
Ритм наших шагов в точности напоминает ритм сочиненного мной накануне стихотворения.
В начале пути я украдкой бросаю взгляд на дом Эльмиры, который всем своим видом напоминает о том, что ночь здесь прошла превосходно. На лужайке валяется чья-то потерянная перчатка. На подъездной дорожке поблескивают осколки разбитого стекла. Из труб устало поднимаются тонкие струйки дыма.
Впереди на дороге белеет какая-то листовка, которую то и дело подбрасывает ветер. Когда мы проходим мимо, я успеваю прочесть крупный заголовок: «РИЧМОНДСКИЙ БЛУДНЫЙ СЫН».
Но, надо сказать, не придаю находке никакого значения, пока мы не углубляемся в город. Тут уж я замечаю, что точно такие же листовки расклеены на дверях многих домов, и сердце сковывает ужас. Когда-то я вот так же расклеил по всему городу свой памфлет «Дон Помпиозо», в котором высмеивал одного моего знакомого, который заявил, что водиться с сыном бродячих артистов – стыд и позор. Так же я поступил и с сатирой «О, TEMPORA! O, MORES!»[23], посвященной одному негодяю по имени Роберт Питтс, который не только оскорбил меня, но и увел мою возлюбленную.
На двери здания, где размещается контора фирмы «Эллис и Аллан», занимающейся главным образом продажей табака, тоже висит такая листовка кремового цвета.
– Ричмондский блудный сын? – читает вслух отец и яростно срывает листовку. – Это что, очередная твоя сатира? Ты опять их расклеил по всему городу?
– Нет! У меня и времени-то на это не было! Я ведь только вчера вернулся домой.
Нахмурившись, отец погружается в чтение. И чем дольше он читает, тем глубже становится морщина меж его сдвинутых бровей. Потом он поднимает на меня взгляд.
– Судя по всему, это стихотворение
Я хватаю бумагу и с ужасом читаю весьма плохо написанный памфлет, высмеивающий мое постыдное возвращение в Ричмонд. Его автор насмехается над моими долгами, «невоздержанностью» и неудачным романом с Эльмирой. Наших имен в стихотворении нет, но я назван «дерзким сынишкой бродячих актеров», а она – «красоткой ричмондской, наследницей богатств несметных». В голову закрадывается подозрение, что это, возможно, проделки Гэрланда – быть может, он следом за мной прокрался в город, чтобы отомстить мне за неверность, но потом ко мне приходит уверенность, что написать такую похабную чушь мог только хозяин весьма и весьма недоразвитой, слабенькой музы.
– Кто это написал?! – возмущенно спрашиваю я, брызжа слюной.
– Кто-то из тех, кому ты в прошлом порядком насолил, – отпирая дверь, говорит отец.
– Вы, случайно, никому не рассказывали о моих долгах? А может, Джеймс Голт рассказал…
– А Джеймсу откуда о них знать?
Я ахаю, осознав, что проговорился.
– Ты что, писал Джеймсу о своих трудностях? – спрашивает отец.
Я опускаю взгляд на листовку.
Отец разочарованно качает головой.
– Пусть это послужит тебе уроком. Нечего у родственников деньги клянчить.
– Как вы думаете, мог он кому-нибудь об этом рассказать?
– Теперь-то ты поймешь, как опасно публично насмехаться над теми, кого ты считаешь глупее и хуже себя любимого.
Отец отодвигает засов и распахивает дверь.
– Заходи. Зажигай камин – нужно уничтожить эту мерзость. Мы уже столько времени из-за нее потеряли.
Я опускаюсь на колени у камина, кидаю оскорбительный памфлет на дрова, хватаю трутницу и пытаюсь зажечь огонь. Это получается только с десятой попытки. Мимо окна проходят двое мужчин. Они о чем-то оживленно переговариваются и смеются, так что я не встаю чуть дольше, чем нужно, опасаясь, как бы кто меня не заметил – а то еще, чего доброго, поднимут меня на смех, начнут издеваться над моим позором.
Высокие стопки счетных книг и вездесущая пыль пробуждают во мне гнетущее чувство. Запах табака забивается в нос, скапливается на языке – кажется, что им пропитаны даже деревянные стены. Отец и мистер Эллис выкурили здесь, наверное, тысячи трубок, проверяя качество своего товара или попросту пытаясь отвлечься от тягот их непростого ремесла. Теперь, когда отец получил гигантское наследство дяди Уильяма, прибыль его не особо заботит, но были в его жизни и непростые годы, и как же переживала тогда несчастная матушка! Как кричал отец на всех нас, как метался в ночи по своей спальне, подсчитывая расходы, существенно превышавшие доход!
Торговцы и лавочники ведь тоже в некотором смысле азартные игроки.
Финансовый крах грозит не только поэтам.
К полудню на небе сгущаются тучи. Дождь начинает стучать в окно. Я выглядываю в него и вижу грязную улицу, посреди которой стоит моя душа в черных, как у ворона, перьях. Она откликается на имя «Линор», но в ее глазах я вижу себя, свое тайное, сокровенное «я».
Если она умрет, и я погибну.
Она прижимает палец к губам, делая мне знак не шуметь, и поворачивается к кирпичной стене здания, стоящего напротив отцовской конторы. Сердце у меня так и подскакивает в груди, ибо я вижу у Линор на спине пару огромных, мощных, черных как смоль крыльев, которым позавидовала бы сама Морриган[24]. Они тянутся от лопаток до самых коленей.
Отец нетерпеливо постукивает по счетной книге, лежащей передо мной.
– Эдгар, хватит мечтать.
– Извините! – опомнившись, отвечаю я.
Отец с подозрением выглядывает в окно, но моей музы на грязной улице уже нет.
Когда я не пишу, время тянется мучительно и медленно, будто похоронная процессия, и это поистине сводит с ума.
На Рождество мне приходится оторваться от своих черновиков, покинуть свою комнату и спуститься в обеденную залу. За праздничным столом я сижу безмолвным призраком бывшего обитателя «Молдавии» Эдгара А. По. Вокруг меня – матушка, отец, тетушка Нэнси, взрослые дети дяди Уильяма – Уильям-младший и Джеймс, а также Розанна, супруга Уильяма-младшего, и их маленький сынишка. Стол уставлен тарелками с полураскрытыми устрицами, ростбифами, йоркширским пудингом, пирогами с салом и яблоками, сладким картофелем в карамели, печеным сельдереем, пряной клюквой, сливой, вымоченной в вине, сливовым пудингом и бутылками с портвейном.
Со мной никто не заговаривает.
И я тоже молчу.
Красавица Розанна не осмеливается поднять на меня глаз – такое чувство, будто ее пугают исходящие от меня незримые волны мрака, будто она боится, что моя меланхолия запятнает ее нарядное платье.
Мой взгляд ловит Джеймс, сидящий напротив сливового пудинга, но тут же презрительно морщится – видимо, вспомнив, как отказался дать мне денег в долг. Как знать, может, он и есть негодяй, написавший на меня сатиру и развесивший листовки по всему городу! Он тут же поворачивается к тетушке Нэнси и начинает бойко ей рассказывать о своем недавнем выздоровлении от свинки, причем его рассказ содержит мерзкие упоминания об опухших гландах и пятнах пота на подушке. Видимо, даже эта гнусная тема ему в разы приятнее застольной беседы с попрошайкой.
Когда я не пишу, время тянется мучительно и медленно, будто похоронная процессия, и это поистине сводит с ума!
Днями напролет я тружусь под началом Джона Аллана, не получая за это ни цента. Если я теряю самообладание и начинаю жаловаться и просить его о том, чтобы помог мне вырваться из этой Геенны и устроиться на другую работу, он показывает мне письма от кредиторов, продавцов и мистера Спотсвуда, в которых все вышеназванные ожесточенно требуют заплатить им по счетам.